Чуть продрогшие, они вернулись в учебный корпус.
Устьянцева ждала их у лестницы просторного вестибюля, опираясь на свой ядерно-лимонный зонт. Вокруг директрисы волновалось подобие школьной жизни. Все перемещались вяло и встревоженно. Эта жизнь как будто не могла решить, вдохнуть ей поглубже или начать плесневеть.
Лицо Устьянцевой отражало злость и отчаяние.
«Любопытное сочетание», – решил Воан, подходя ближе.
– У меня к вам несколько вопросов, госпожа директор. Любопытно знать, на территории «Дубового Иста» процветает искусство режиссуры? Может, кто-то тащится от Кроненберга и Бертолуччи? Здесь ведутся вообще подобные курсы?
– Что вы имеете в виду, господин Машина?
– Проще показать, чем сказать.
Плодовников схватил Воана за руку, не давая достать фотографию:
– Это лишнее, сынок. Думаешь, я не знаю, что ты задумал? Ты хочешь, чтобы все тут бегали как безголовые курицы. А вопрос деликатный. Его бы за дверь выставить.
Воан внимательно посмотрел на полицейского. А полковник неглуп. Изначально Воан так и планировал: размахивать снимком, пока из кого-нибудь червями не полезут нервы. Но Тома, скорее всего, не набрала нужное количество лет. А закон лупит палками за такое – за раскрытие подробностей, только если они не в интересах самого несовершеннолетнего.
Он взглянул на Устьянцеву:
– Мы можем отправиться к вам в кабинет, Галина Мироновна? Моя усатая совесть права: это дельце не для всех.
– Можем да не можем. Там ремонт: разруха в комнате отдыха. – Голос Устьянцевой звучал сухо. – Не хотелось бы запачкать вас и ваше славное расследование. Выберите любое другое помещение, господин Машина. Вам подойдет какой-нибудь класс? Разумеется, если вы не боитесь учебников.
Глаза Воана потемнели, когда он сощурился.
– Раз уж речь зашла о курицах… Вы слышали про Безголового Майка? Это американский цыпленок, которому неточно отрубили голову. Но петушок всё равно бегал, напрочь лишенный мыслей и харизмы. Восемнадцать месяцев. Питание через трубочку. Шестьсот зевак в день. Сколько, по-вашему, протянет «Дубовый Ист», если его администрацию неточно отсекут?
– Куда вы клоните?
– Содействуйте – и сможете заглатывать пенисы в прежнем режиме, без трубочек. А посетители и дальше будут нести денежки, но отнюдь не за то, чтобы поглазеть на вашу отрубленную головушку.
Лейтенант беспомощно посмотрел на Плодовникова. Тот кивнул, но не вмешался.
Устьянцева облизала пересохшие губы:
– Что там у вас?
– Кое-что, подтверждающее ваши слова, Галина Мироновна, – сказал Воан. – А еще эта вещица ставит вас в неудобное положение. Полагаю, в таком же положении супруги ставят друг друга в спальне. Но это не кассета с порно.
– Вы, невоспитанный кусок дерьма…
– Меня воспитали убийцы, – оборвал ее Воан. – Отведите нас к себе, если не хотите политически скончаться прямо здесь, у объявлений о парусной регате.
Криво улыбнувшись, Устьянцева направилась к лестнице.
2.
Кабинет буквально кричал о престиже и славном будущем, которое нужно оплатить, простимулировать и всячески подмазать. Как говорится, смазка только для взрослых. Для Воана же всё выглядело абсолютной безвкусицей. Кабинет напоминал ему логово руководителя лечебницы для душевнобольных – даже мирный вид из окна на озеро не смягчал этого впечатления.
Взгляд Воана задержался на картине позади стола. Небольшой светильник подсвечивал вычурную раму, но Воан смотрел только на сюжет. На берегу лесного пруда стояли мужчина и женщина. Их белые одежды трепетали, ловя солнечные лучи сквозь испарения. Пруд тяжелым покрывалом сдавливала ряска.
У женщины с картины было лицо Лии – но трухлявое, тронутое тленом. Воан посмотрел на часы. Секундная стрелка и не думала капризничать. Воан снова взглянул на картину. Теперь лицо незнакомой женщины светилось счастьем. Она напоминала идиотку, которую отвели к пруду, чтобы погрузить в него с головой.
– А чем это так пахнет? – Шустров зажал нос. – Может, окошко хотя бы откроем?
– Это запах разложения, сынок. Господи Иисусе, воняет и впрямь не очень. Как в бочке с протухшими солеными огурцами. Простите, Галина Мироновна, это как-то само вырвалось.
– Ничего, у меня и не такое здесь вырывается.
Тут Воан и сам учуял неприятный запах. Книгам, лакированной мебели, глобусу, дорогому медальонному ковру и всему остальному определенно полагалось пахнуть иначе.
– Не стой столбом, лейтенант, отвори уже окна.
– Окна не помогут, господин Машина. Я предупреждала. Хотя откройте, если хотите. – Устьянцева села за стол, пока Шустров возился со створками. – Вы ведь в курсе всех этих вонючих розыгрышей?
– Вонючих розыгрышей?
– Да. Какой-то шутник оставил в комнате отдыха курицу, креветку и яйцо.
Воан и полицейские посмотрели на запертую дверь. Внешне непримечательную дверь, из-за которой, как выяснилось, нестерпимо смердело.
– О как. Теперь понятно, что за ремонт, – протянул Плодовников.
Устьянцева сцепила пальцы в замок. Она старалась дышать ртом.
Воан тоже сел. Погладил кожаную обивку стула.
– А у вас ученики хозяйничают как у себя дома, верно?
– Зато дома я полная хозяйка. Или полная дура, раз с этим справиться не могу. Давайте, что там у вас.
Воан двинул к ней добытую фотографию. Но положил ее изображением вниз.
– Это вы имели в виду, когда говорили, что в спортзале нас ожидает подделка?
Губы Устьянцевой разомкнулись. На нижней блестела слюна. Глаза впились в изображение, выхватывая детали и поглубже забрасывая их в мозг. Никакого потрясения, как видел Воан. Точнее, потрясение чувствовалось, но оно было строго отмерянным, как плевок из дозатора с жидким мылом.
– Я не знала, что существуют такие снимки, – наконец проговорила Устьянцева.
– Однако вы сказали, что тело в спортзале – розыгрыш. Так что же это?
– Всё не так. Точнее, так, но… По «Дубовому Исту» ходит много всяких мифов. Черное Дерево, загадки леса. Мы в некотором роде циркулируем внутри собственных легенд. Молодость любит играть мышцами, господин Машина. И вот одна из этих мышц. – Она постучала пальцем по фотографии мертвой девушки.
Воан нахмурился, анализируя услышанное. Что она, черт возьми, пытается сказать?
– А откуда вы знаете, что это именно яйцо, омар и курица? – встрял Плодовников.
– Креветка.
– Ну да, креветка, она самая.
– Потому что шутник оставил это.
На стол легла фирменная открытка «Дубового Иста». Красочный пейзаж с приятным тиснением. Воан взял открытку. Полицейские придвинулись, чтобы лучше видеть. Послание было неровным, будто сделанным впопыхах.
«В тебе нет ни одной черты – ты как яйцо.
Ноги твои что весла – ты как креветка.
А в душе ты просто курица.
Найди это, или задохнешься».
Воан отложил открытку. Бросил взгляд на бумаги, раскиданные по столу. Кое-где на полях машинописных документов были пометки. Чернила и почерк вроде бы совпадали. И что из этого следовало? Что директриса сама оставляет себе записки? Думай, Воан, думай.
– Тэк, ладно, госпожа директор. Вернемся к Томе Куколь. Она не участвовала в съемках снафф-муви? Может, как-то иначе этим увлекалась?
– Снафф-муви?
– Это постановочное видео, на котором якобы запечатлена сцена реального убийства или изнасилования.
– Как будто этой дряни и без того мало, – проворчал Плодовников.
– Мало или немало – запросы есть, – заметил Воан. – Это теневая часть кинобизнеса, как порно. Ты смотрел хоть раз порно, Аркадий Семенович?
– Я…
– Можешь не отвечать. Так или иначе ты был потребителем порноиндустрии. Как и любой из присутствующих.
– Боже ты мой. Боже. – Устьянцева с ужасом смотрела на фотографию. К испугу примешалась злость. – Полагаете, на территории «Иста», моего «Иста», кто-то снимает это, а потом продает?
Воан пожал плечами:
– Вот и выясним. Здесь есть фотостудия? Я видел паренька с фотоаппаратом, не говоря уже о том, что у кого-то в крови – болезненное любопытство к трупам, настоящие они или нет.
– Конечно же, есть. Наши дети развиваются всесторонне, господин Машина. Это принцип «Дубового Иста». Или думаете, их хобби ограничивается только видеоиграми и мастурбацией?
Воан испытал к директрисе что-то вроде симпатии.
– В котором часу прибудут родители Томы Куколь? Я бы хотел с ними побеседовать. Разумеется, если кто-нибудь откинет препятствие с их пути.
Лицо Устьянцевой затвердело, собрав морщинки у губ.
– Попытайтесь, если сможете. Я их не оповещала. Как я и говорила, со временем всё, возможно, образуется. – Она показала на фотографию. – Вот. Вот это лучше всего подтверждает мои слова. Подделка.
– Значит, настоящая Тома Куколь слоняется где-то поблизости?
– Возможно, – уклончиво ответила Устьянцева.
В разговор вступил Плодовников. Он и Шустров стояли у окна, периодически высовывая носы в щель.
– Что я слышу! Что я, черт возьми, слышу! Родителей бедной девочки до сих пор не известили! Халатность высшей пробы. Высочайшей. Уж поверьте, я бы такое не простил.
Шустров подобрался, всем видом показывая, что согласен с начальством.
– К халатностям мы еще вернемся. – Забирая снимок, Воан равнодушно улыбнулся. – Мне понадобится психологический портрет убитой, госпожа директор. А никто не знает своего ребенка лучше родителя, странная вы моя…
Снаружи полыхнула молния. Она пронеслась по небу, описав над лесом слепящую белую дугу. Серые облака озарило. Донесся брюзгливый раскат грома.
Воан открыл рот, чтобы закончить мысль, но его опять прервали.
3.
В кабинет без стука вошел мужчина. Щетина на его лице была полностью белой. Своим рабочим комбинезоном он напомнил Воану участника странных сделок, которые совершались у технического домика.
– Ох, батюшки святы! – воскликнул мужчина, комично заламывая руки. – Я и не знал, что ты не одна, сестра. Батюшки святы и сыновья их на небе!
Неизвестный кинулся к Плодовникову, пожимая тому руку. Метнулся к лейтенанту и повторил манипуляцию. Задержался, наглаживая лейтенанту костяшки.
– Здравствуйте. Здравствуйте! Как же я рад-радешенек. Казимир Прохорович Лейпунский к вашим услугам. Вы не на машинах? На машинах! На машинках! Благость! Благость, сестра! Я помою их! Отдраю так, что апостолы загаром покроются!
Устьянцева покраснела от стыда.
– Казя, возьми себя в руки. А еще лучше: возьми себя в руки снаружи, бестолочь!
– Но, сестра, это же добрые люди. – Казя искренне огорчился. – Добрые люди приехали, чтобы разобраться с кошмаром. Разве нет?
Воан поднялся и стиснул Казе руку. Тот принял всё за рукопожатие, хотя Воан искал наколки.
– Ты сидел, Казя?
Радость на лице Кази померкла.
– Нет, ни за что, начальник. И я больше не пью. Исправно работаю!
– Говоришь, это твоя сестра?
– Господи боже, – простонала Устьянцева. – Это мой троюродный брат. Отпустите его руку. Вы знаете хоть одно место, где бы не нанимали родню? Он немного не в себе, но совершенно безвреден, уверяю вас.
– Мы должны учить всех плавать, – прошептал Казя, забирая руку из тисков Воана. – Это должно быть в каждой предвыборной программе.
– Непременно, – согласился Воан, сверля его глазами.
