– Казя, прокатись-ка по нашей дороге, – утомленно сказала Устьянцева. – Где-то упало дерево. Расчисти путь. Думаю, с той стороны уже скопилось достаточно нервной полиции.
Глаза Кази широко распахнулись.
– Нервная полиция – это плохо. Это очень нехорошо. Но я помогу, и, может быть, они послушают, как плохо я плавал!
Казя выскользнул в коридор. Там он глухо разрыдался.
Это породило у Воана определенные вопросы, но ни один не был достаточно весомым, чтобы выбежать за Казей. За окнами опять сверкнуло. Молния промчалась по небу и скрылась где-то в лесу. Когда огненный зигзаг наконец обрел покой, Воан перевел взгляд на Устьянцеву.
– Мне нужно, чтобы все сидели по комнатам, Галина Мироновна. Никто не должен покидать территорию.
– А как же Казя, дорогой ты наш Иван? – Голос Плодовникова сочился желчью. – Удивительно, что ты его прямо тут не переехал.
– А к нему вопросов нет, дорогой ты наш Семеныч, – отозвался Воан. – А те, что имеются, идут далеко позади остальных.
– Только сам позади не окажись.
– Я не привык глотать пыль, если ты об этом, дядя. – Воан опять посмотрел на Устьянцеву. – Перво-наперво состряпайте список всех, кто находится на территории «Дубового Иста». Учащиеся, педагоги, обслуживающий персонал, гости, постояльцы, призраки. Словом, всех. Потом место. Здесь есть что-нибудь такое, от чего всех воротит?
– Не вполне вас понимаю, господин Машина.
– Нужно место, от которого мурашки по коже. Поставьте там три стола. Мне и вот этим господам в сером. Там мы побеседуем с каждой живой душой «Иста».
Устьянцева сухо рассмеялась, став до невозможного похожей на Джоди Фостер. Воан даже залюбовался ей.
– Да вы из ума выжили! – воскликнула она. – Вы не можете вот так с бухты-барахты опрашивать несовершеннолетних без их родителей.
Воан улыбнулся:
– Я могу трясти каждого, кто старше четырнадцати, в полном соответствии с проведением мероприятий оперативно-разыскного характера. Я даже могу выломать вам руку и ударить ею вас же по лицу.
Устьянцева смотрела с ужасом.
– Для вас есть хоть что-нибудь святое, Машина?
– В этом плане меня поимели. И за это я поимею вас всех. – Бело-голубые глаза Воана ничего не выражали. – У вас есть штатный психолог? Мне потребуется психологический портрет жертвы, этой Томы Куколь, а заодно каждого, по кому плачет учет несовершеннолетних. Еще я должен знать, какая здесь котельная и можно ли там что-нибудь сжечь. Например, собственную одежду со следами крови.
Плодовников прочистил горло и сказал:
– Сынок, похоже, ты знаешь, как добиваться результата. Но позволь я дам тебе совет: сбрасывай скорость на поворотах, иначе это плохо кончится для твоей карьеры. А заодно для карьеры этого молодого офицера, который тебе сейчас в рот заглядывает.
Они посмотрели на лейтенанта.
Шустров и сам обнаружил, что таращится на Воана с нескрываемым восторгом.
Устьянцева опустила глаза к столу:
– Что ж, Воан Меркулович, видимо, просто с вами не будет. Я сделаю всё, что в моих силах. Всё, что поможет разобраться в случившемся, даже с этой мерзкой фотографией. Но потом вы, скорее всего, получите уйму судебных исков, и это действительно повлияет на вашу карьеру. – Она подняла глаза. – Первый будет от меня.
Воана разобрал смех. Да плевать он хотел на карьеру.
– Вам, кстати, не сообщали о непристойном поведении под окнами спортзала?
– Непристойное поведение? Чт… Там что-то случилось?
Воан вздохнул. Значит, никакой связи между фотографом и системой видеонаблюдения. У вентиляционного короба ее попросту нет.
– Список, рабочее место, психологические портреты, информация по котельной, – повторил Воан. – Но это не всё. Еще доступ в комнату Куколь, видеозапись из спортзала и карту. У вас же есть эти брошюрки для спонсоров зажировок, где вся территория как на ладони? Предупредите всех о том, что их ждет. Что их жду я. Остальное в свое время.
Устьянцева кивнула. Часть требований казалась ей бессмысленной.
– На видеозаписи ничего нет, господин Машина.
– Правда? Отчего же? – Воан изобразил удивление.
– На днях видеокамеру повредили. Но слепые пятна у нас не только в спортзале.
– Слепые пятна и в том, что вы говорите. Мы всё равно посмотрим эту запись, как и остальные.
Устьянцева нахмурилась:
– Ваше право. В котельной действительно можно что-нибудь сжечь. Она угольная, с механическим забрасывателем. А еще вам сказочно повезло: младшие и средние классы разъехались на майские праздники еще в прошлую пятницу. Но это же коснулось и части педагогов. Психолог тоже отбыл. Это не сведет вас с ума?
– Не больше обычного. Что с остальным?
Устьянцева извлекла из стола упаковку красочных буклетов. Раскрыла несколько и на каждом что-то отметила.
Взяв буклет, Воан увидел всю территорию «Дубового Иста», выполненную цветной графикой. Общежитие для младших и средних классов было зачеркнуто, а вот педагогическое – обведено. Вдобавок Устьянцева пометила котельную на северо-западе. По периметру изображался лес, но на западе он почему-то обозначался темным и злым дубом. Видимо, той самой местной легендой.
– Что касается «жуткого места», – сказала Устьянцева, – то могу предложить наш музей. Там хранится пеньковая веревка с петлей. Якобы самоубийцы. Конечно же, ничего такого нет и в помине, это лишь муляж, но слухи ходят самые безобразные. Эту часть истории пришлось убрать. По требованию родителей.
– Да что там вообще за история? – поморщился Плодовников.
– История основателя.
Шустров вполголоса пробормотал:
– Основателя? Да здесь рехнуться можно.
– Отлично, госпожа директор, а вот и наш электрический стул, – просиял Воан. – Верните петлю на место и организуйте столы. О большем и просить не смею.
Устьянцева обожгла его взглядом:
– Да нет уж, просите, Воан Меркулович. Желаете начать свои сумасшедшие беседы с кого-то конкретного?
– С классного руководителя Томы и ее одноклассников. Остальные пойдут вразброс.
Воан поднялся, чувствуя на себе встревоженные взгляды. Он качнулся к лейтенанту и, пока тот хлопал глазами, снял у него с пояса рацию. Вторая осталась у Плодовникова.
– Держи ушки на макушке, Аркадий Семенович. Сопровождайте нашу госпожу-матушку, пока она хлопочет для нас. Ей не должны мешать. А я покамест наведаюсь в котельную.
– Уверен, что нам можно доверять? – съязвил Плодовников.
– Уверен, что я один привлеку меньше внимания.
Как только дверь за Воаном закрылась, Плодовников накинулся на оробевшего лейтенанта, оглядывавшего ремень.
– Господи, сынок, у тебя бы так и ствол из-под носа увели!
Но Воан уже не услышал этого.
4.
Это место казалось неоправданно таинственным, как плохая погода на побережье. Достаточно было просто постоять, чтобы услышать, как шипит лес. Другие назвали бы это шумом дождя, но Воан опознавал только змеиное шипение. К такому шипению он относил и молнию, что так удачно свалила дерево на дорогу. А еще – вонь от органной музыки. Кабинет директрисы тоже пованивал.
И что она там говорила про какое-то Черное Дерево?
Воан решил, что при случае обязательно выяснит, о чем речь.
Его рецепторы словно соединились в цепь высокого напряжения. Они утверждали, что к убийству причастен каждый второй. Но вряд ли такое возможно. Иначе в спортзале этим занималась бы баскетбольная команда. Охранник же слышал всего одного. Значит, убийца работал соло. Убираем баскетбольные мячи и достаем классическое убийство на почве ревности или зависти.
Воан спустился на первый этаж и огляделся.
Школьная жизнь испарилась. Вероятно, все разбрелись по комнатам. В конце длинного коридора находилась желтая дверь, и Воан направился к ней. Наверняка это выход. Зачем бы еще так выделять дверь? Вдобавок ему не хотелось тратить время, огибая учебный корпус снаружи.
На стене висел план эвакуации первого этажа.
Воан замахнулся кулаком – и опустил руку.
Если он оставит осколки стекла и не будет сдержан, это осложнит расследование. К тому же это умалит его профессиональную роль. Адвокаты запросто притянут этот сладкий факт за уши и поимеют не отходя от кассы.
Так что Воан просто сфотографировал план эвакуации. Заодно взглянул на пиктограмму сигнала и еще раз убедился, что он находится в глухой заднице, куда не дозвонился бы и сам Господь Бог, даже будь у него прямая линия. Не иначе, обитатели «Дубового Иста» подключены к своей внутренней сети. А то бы все давно сделали отсюда ноги.
Воан направился к желтой двери.
Убийца понимал, что он делает. Чтобы остаться чистым, ему пришлось бы надеть дождевик и перчатки. Учитывая обстоятельность, с которой убийца подошел к делу – свечи, гвозди, стружка на полу, – он продумал и то, что сделает после.
Это было не спонтанное убийство, а тщательно спланированный акт агрессии против жизни. А значит, грязную одежду ожидало одно из двух: могила или пламя. Апрель выдался теплым, но это не относилось к лесу. У кочегаров всё еще было полно работы – жечь уголь и улики. Воан допускал, что убийца мог не знать о котельной. В таком случае одеяния палача сейчас валяются в какой-нибудь коробке посреди леса.
«Страх. Не будем забывать о такой вещи, как страх, – размышлял Воан. – Не исключено, что убийцу вспугнули в самый ответственный момент. Возможно, когда он уже заканчивал дергать конец. Страх мог толкнуть его к уничтожению самых безобидных вещей. В конце концов здесь клепают зануд, а не хладнокровных убийц».
От промозглых мыслей Воана отвлекло неясное бормотание.
Он остановился у распахнутой двери. Бормотание доносилось изнутри. Остальные двери коридора были заперты. Воан посмотрел на табличку «Мастерская искусств. Фотолаборатория». Чуть ниже шла элегантная надпись: «Будьте милосердны к своим талантам».
Размышляя над этим, Воан вошел.
Он очутился в просторном помещении, напоминавшем пункт приема битого гипса. Всё свободное место занимали скульптуры – вазы, звери, человеческие фигурки. Почти все неудачные, кроме одной. Эта статуя высилась в центре. К собственной оторопи, Воан узнал скульптуру. Точнее, не ее саму, а человека, которого она изображала.
Это была Тома Куколь, выполненная в полный рост.
У ее ног на стульчиках сидели четверо парней. Старшеклассники. На брюках – грязные пятна, как будто эти четверо молились, но быстренько расселись, как только Воан вошел.
– Матерь Божья, – прошептал Воан.
Скульптор изобразил девушку обнаженной, как античную богиню. Волосы обрамляли личико и спускались до грудей, но не закрывали их. Тело казалось настоящим. Даже область лобка была вырезана с какой-то шизофреничной страстью к деталям. Тома с мечтательной полуулыбкой вглядывалась в потолок. Вероятно, за нагромождением конструкций она видела апрельское грозовое небо.
На ее правой руке, как на пьедестале, застыла птица с уродливыми крыльями. Она словно пыталась взлететь – но вместо этого неуклюже падала. Крылья птицы напоминали ладони с растопыренными и сплюснутыми пальцами.
– Красота эволюционирует. Нравится? Я назвал ее «Девушка и журавль».
Воан повернулся на голос.
От умывальников в углу комнаты шел высокий молодой мужчина. Он был худощав и анемичен. Пепельного цвета волосы вились и обрывались у острых скул. Кожа у глаз была воспалена, как после бессонной ночи. Он на ходу вытирал руки о полотенце, брошенное через плечо.
– Вилен Львович Мраморский. Видел вас у спортзала. Вами двигали страсть и мастерство. Ибо всё, что производит настоящий мужчина, – это огонь, секс и искусство. Осматриваете свои владения, чтобы оспорить их у тьмы?
Воан рассеянно пожал предложенную руку:
– Иван. Как вам удалось так точно ее изобразить? Я не знал ее лично, но… господи, это же действительно она! Это мрамор?
– Глина и бетон. Кое-где папье-маше с клеем и мелом для фактуры. А после – полировка и белила. Непередаваемый результат, да?
– Почему от нее пахнет лавандой? – Воан действительно ощущал этот аромат.
– Обычная практика скульптурных мастерских. Приходится тянуть за собой природу. Все эти материалы, особенно клей, могут давать неприятный душок. Эдакую творческую тухлинку. Вам правда нравится?
– Нет. Более того, я встревожен. Где вы были этой ночью?
Мраморский вынул из жилетки платок и протер статуе глаза. Воана пробрал озноб, когда он заметил, что на платке осталась влага. Как будто статуя плакала.
– Ночью я был дома с женой, – сообщил Мраморский, убирая платок. – Хотя вряд ли можно называть общежитие домом. Но я действительно почивал близ супруги. А почему вам не нравится? Я лепил Тому с натуры. Особенно удались ее соски и губы. Даже те, что внизу. Не считаете?
Воан посмотрел на статую:
– Это слишком странно, Вилен Львович: найти статую убитой.
Мраморский пожал плечами и повернулся к столику у окна. Там стоял тазик с бело-буроватой субстанцией. Мраморский набрал пригоршни субстанции и вывалил их на крылья «птицы».
– Она растет. Хочу я того или нет, но птица взрослеет. Сладострастие – это жестокость. Хвала античности, теперь хоть кто-то разберется с этой загадкой.
– А кто-то еще пытался? – спросил Воан. – И что, по-вашему, загадка?
– Да все пытались. И разве это не загадочно? Она так прекрасна. Кому могло прийти в голову убивать ее?
– Да много кому. Фотолаборатория открыта?
