– Начитался? Понесли-ка эти штуковины, сынок.
– А это не чрезмерно, Аркадий Семенович?
– Вешать петлю, на которой якобы дрыгался самоубийца, который, вероятно, потом еще и натрындел с три короба? Методик проведений допроса много, Денис. Но этому Ивану Машине явно нравятся инквизиторские.
Они вынесли петлю и стенд, потом открыли витрину и сняли гимназистскую форму образца 1908 года. Заняв положенное ей место, петля начала раскачиваться. Кожа Дениса покрылась мурашками. Сквозь витрину как будто просачивался страх. И он имел туго скрученную, закольцованную форму.
Плодовников вынул латунную пуговицу. Денис тоже полез за своей. За самой обыкновенной, срезанной со старых штанов.
– Традиции, сынок, понимаешь? Ты ведь знаешь, откуда моя? С шинели, в которой хаживал еще мой дед. Пока со мной эта пуговица – всё будет хорошо. Не солнечно, но хорошо. Это та вещь, которую мужчины моего рода передавали из поколения в поколения. Звучит напыщенно, да. Это ж просто пуговица. Но она, черт возьми, моя! Ты ищешь пример, на который мог бы равняться. Но, сынок, заведи уже свою привычку.
– Простите, Аркадий Семенович.
– Я не хочу, чтобы мы выглядели как два дебила, понимаешь?
– Я понял, да. Моя вина.
Денис отвернулся. Петля за витриной успокоилась. А как теперь успокоиться ему?
Пока он размышлял, рация на ремне Плодовникова заговорила.
– Как дела у моих серых мышек? – спросила она голосом Воана. – Еще не умерли там со скуки? Это Иван. Мне нужен чистый и непрозрачный пакет.
– Большой?
– А вы одни?
– Ну, если глаза не лгут, то да, мы одни.
– Пакет нужен для сорочки. Она древняя, как дерьмо мамонта, и в такой же древней крови.
Глаза Дениса Шустрова округлились.
– Как разживетесь пакетом, дуйте к общежитию для взрослых. – Судя по шуму ветра, Воан шагал где-то снаружи. – Осмотрим комнату этой Куколь. Потом засядем в музее, и я хорошенько отыграюсь на всех, кто будет чересчур дружелюбен со мной. И вам, кстати, не советую.
Когда Воан отключился, полицейские переглянулись.
– А он очень эффективен, да? Такого на руках должны носить.
– Он очень неудобен, сынок, не заблуждайся. После таких обычно руки моют.
Пакет они взяли в музейном запаснике.
В музейных дверях полицейские столкнулись с Устьянцевой. Ее холеные руки держали ноутбук. Она посмотрела на пакет. Денис как раз заканчивал его складывать.
– Господи боже. Вы что, сувенирных блокнотов решили натырить? Да плевать, берите. – Она протянула ноутбук. – Здесь видео за последний месяц. Со всех доступных видеокамер. Вашему лидеру наверняка захочется проглотить кусок побольше.
Плодовников взглянул на лейтенанта:
– Бери ноутбук, Денис Олегович. Меняю его на твой пакет.
Устьянцева пожелала узнать, куда они направляются, и Плодовников вкратце обрисовал ситуацию. Денис слушал внимательно и отметил, что полковник ни словом не обмолвился о рубашке.
– Вы ведь в курсе, что там комнаты несовершеннолетних? – напомнила Устьянцева. – Надеюсь, господин Машина не планирует какой-нибудь налет. В общежитии вас будут ждать. Кто-нибудь из педагогического состава. Иначе могут возникнуть проблемы.
– Хорошо Иван этого не слышит, – отозвался Плодовников.
– Иван… – Устьянцева сверлила глазами полицейских. – Вы вообще знаете, что это за человек?
– Мне кажется, я что-то слышал о нем. Но я не уверен… Не уверен, что вообще хотел бы иметь с ним дел.
Директриса улыбнулась.
Ее улыбка вышла кривой.
Глава 3 Фальшивка
1.
Вода выхлестывала из водостока с такой яростью, будто на крыше общежития стоял прохудившийся надувной бассейн. Воан ждал на парадных ступенях. Дождь усиливался, а с ним усиливалось и отвращение Воана к этому месту.
К общежитию торопливо шагали полицейские.
Шустров что-то прятал под форменной курткой, а Плодовников тащил за собой пакет, ловя им ветер.
«Каждый шаг – ключ к разгадке, – думал Воан, наблюдая за их приближением. – Так, ладно. Сколько я уже нащелкал? Директриса с вонючим кабинетом. Ее поведение вызывает вопросы, но причиной тому может быть что угодно. Потом фотограф. Еще рубашка. Черт, да она уже вся пропиталась мной».
– Пакет, – потребовал он, когда полицейские, отдуваясь, вбежали под козырек.
– Не покажешь? – сказал Плодовников.
Воан положил рубашку в пакет и перекрутил его. Вернул полковнику.
– Пока что это – рванина со следами варенья или месячных. Меня уже воротит от всего этого. Здесь слишком много не связанных друг с другом улик.
Воан вошел в общежитие, показывая, что не настроен на разговоры.
Он заглядывал внутрь через двери, пока ждал, но не думал, что в вестибюле висит такая огромная люстра. Она напоминала пыльный хрустальный торт. От стойки администратора, аккуратной как в гостиницах, вверх уходила лестница с массивными дубовыми перилами.
– А с виду и не скажешь, что общага, – пробормотал Воан.
Полицейские за его спиной застыли с открытыми ртами. Он подошел к стойке. Ему вежливо объяснили, куда идти. Третий этаж, крыло для девочек. Можно на лифте, а можно и вот по этой шикарной лестнице до второго этажа, а там уже лестницы победнее, не обессудьте.
Воан выслушал всё это и выбрал лестницы.
На третьем этаже девичьего крыла стояли девушки.
Они выглядывали из своих блоков и тихо переговаривались. Их юные лица отражали тревогу и удовольствие. Воан понимал и то и другое. Убийство – это всегда тревожное явление. Удовольствие же доставляла сама острая тема, создавая обманчивую причастность к взрослому миру.
Увидев Воана, они преобразились. Теперь их руки касались кулонов и поправляли волосы, а тела покачивались, как теплые змеи под звуками флейты.
Помимо девушек, в коридоре стояли двое. Блондин во всём белом разговаривал со старшеклассником, у которого, как припоминал Воан, за широким галстуком болтался стальной крест. Заметив мрачного следователя и полицейских, парень поспешил прочь по коридору.
Воан проводил его взглядом. Уставился на блондина. Отметил, что тот держит в руках кольцо с ключами. Вероятно, с ключами от всех дверей этого крыла.
– Меня вы явно знаете, но я не знаю вас, – сказал Воан. – Кто вы?
– В музыку сфер вплелись новые ноты, господа. Динь-динь, слышите?
– Да, в ушах звенит. Кто вы?
– Юлиан Скорбный, музыкальный пророк, к вашим услугам. Я побуду с вами, чтобы девочки не докучали вам, пока вы будете осматривать комнату. Ах, Тома, моя музыкальная птичка. Такая потеря. Глядя на ее лицо, действительно веришь, что музыка – это поэзия воздуха, воплощенная мысль. Стенограмма сердца!
Воана захлестнула злость.
– Так это вы играете на орга́не. Ну и как там, в прошлом веке?
– Орга́н, вообще-то, изобрели еще в Древнем Вавилоне. А это далеко не прошлый век.
– Да мне начхать. Вас на всю округу слышно. Любопытный инструмент. Наводит на мысли о вечности, свечах, ужине при свечах, расплавленном воске, смерти при свечах. Словом, много свечей. Я бы хотел как-нибудь заглянуть к вам и послушать ваш инструмент вживую.
Воан не был уверен, что нужно грубить. Он доверял интуиции, а она утверждала, что с блондином что-то не так. Вероятно, дело в том, что за органной музыкой по какой-то причине всегда следовал неприятный запах. Это вполне могли разить и болота, упомянутые директрисой, но Воан не верил в совпадения.
Скорбный не смутился. Наоборот. Он расплылся в счастливой улыбке.
– Тома тоже была такой. Влюбленной в свое дело, преданной ему до горлового хрипа. Когда она пела, то буквально срывала голос. Мы все обожали ее, носили на руках. Орган после нее зазвучал по-новому!
Воан не отрывал глаз от Скорбного:
– Где ее комната?
– Ах, господа, прошу за мной. Вы осматривайтесь, а я покараулю в коридоре. Буду вербовать новую певичку. Ах, бедная Тома. Бедняжка.
Музыкант провел их вперед и указал рукой на открытую дверь пятого блока, а сам завел разговор с одной из учениц в спортивном костюме.
Недолго думая, Воан вошел.
2.
В блоке пахло мылом и женскими духами. Эти запахи распространялись на узкий коридорчик с парой умывальников и двумя зеркалами, а также на душевую и туалет. Коридорчик соединял четыре комнаты. Дверь левой была распахнута.
– Лучше бы это был рокер, а не такая белая сопля, – неожиданно заявил Шустров.
Воан остановился и внимательно посмотрел на лейтенанта. Шустров с готовностью извлек ноутбук из-под форменной куртки.
– Стой тут, лейтенант.
– Тут? Но что я такого сказал? Вкусы-то ведь у всех разные. А он явно слушает какой-то кефир. Такой весь белый и обезжиренный.
– Закрой варежку, малой.
Глаза Воана чуть золотились, отражая свет потолочной лампы. Он протянул руку к карманам Шустрова и безошибочно отыскал смартфон Томы Куколь. Направился с ним в комнату.
Плодовников окинул лейтенанта возмущенным взглядом:
– Сынок, да на тебя скоро мочиться начнут, если ты так и будешь стоять столбом, пока у тебя вещи подрезают!
Шустров что-то забормотал в ответ.
В комнате у Воана екнуло сердце.
Одна половина помещения была обклеена фотографиями Томы Куколь. Многие из них имели плакатный формат. Черно-белые. Цветные. Тома позировала то с голой спиной и в темных очках, то без очков – в длинном коктейльном платье. Жертва буквально упивалась своей внешностью, примеряя разные образы. Стены второй половины комнаты украшали подростковые плакаты.
На койке сидела хмурая девушка в обычной домашней одежде.
– Даже не думайте, что уйдете отсюда просто так.
– И не подумаю. – Воан показал смартфон в пакетике. – Где от него зарядное?
– Так к нему любое подойдет. Не знали?
– А мне нужно не любое, а родное. Не знала?
Девушка молчаливо показала на столик с косметикой.
Воан отыскал нужный зарядный адаптер, потом взял стул и вынес их в коридор.
Увидев стул, лейтенант безропотно уселся на него. Положив ноутбук на колени, он вопросительно посмотрел на Воана.
– Что я должен делать, Воан Меркулович?
– Всё ведь и так понятно, лейтенант. Позови, если что-нибудь найдешь. И будь уверен: я всё пересмотрю после тебя.
Шустров помрачнел и едва не пропустил момент, когда Воан кинул ему зарядное и смартфон Томы. Плодовников волком посмотрел на Воана, но ничего не сказал.
Вернувшись в комнату, Воан встретился с девушкой взглядом.
– Не против, если мы здесь покопаемся? Ты ведь ее соседка?
– Она самая. Валяйте, ищите. Только не подкидывайте ничего.
– Тебе или подруге?
– Ей – хоть бомбу. И она мне не подруга.
– Как тебя зовут?
Девушка улыбнулась какой-то отчаянной улыбкой.
