Чистота в отделении хирургии крайне важна, просто очень сильно, поэтому у меня никаких возражений и нет. Но сейчас я не о том думаю – мне нужно дорогу запоминать. До трамвая-то я её уже запомнила, а вот дальше…
***
Солнышко припекает, оно будто улыбается мне, и я улыбаюсь ему, думая о том, что берет взяла правильно. Мама напомнила, конечно, так бы и выскочила, в чём была, а берет как-то сам наделся, будто и без моего участия. Ленка свои тёмно-русые волосы заколола накрепко, отчего ветер её совсем не беспокоит. Мы идём небыстро, а я расспрашиваю её о городе, который она совершенно точно очень любит.
– Ой, трамвай, побежали! – как-то заметив латунную табличку с номером, она предлагает мне догнать трамвай.
– Бежим! – соглашаюсь я, чувствуя себя как в детстве.
Сам трамвай номер семнадцать оказывается почти пустым, поэтому я усаживаюсь к окошку, а Ленка рядом со мной. Она готовится рассказывать, я же просто смотрю в окно на легендарный город. Наверное, выглядел он совсем иначе, когда его патрулировали матросы, вылавливая всяких белых и анархистов, но в чём-то и так же. Здесь жил и трудился товарищ Ленин, чьи работы я, разумеется, конспектировала. Именно здесь и рождалось наше счастливое государство рабочих и крестьян, где каждый может быть тем, кем захочет.
– Это проспект Двадцать Пятого Октября, – сообщает мне подруга. – Самый известный проспект, он раньше Невским назывался.
Заметно всё же, что день у нас нынче воскресный: красные командиры с семьями гуляют, а вон маленькая девочка ест мороженое из новомодного стаканчика. Очень мне попробовать хочется, но это потом. Я даю себе слово, что с первой зарплаты обязательно мороженого куплю и, приняв это решение, успокаиваюсь. Мороженое-то мне очень осторожно можно, чтобы снова не заболеть.
А Ленка будто и не замечает ничего, она мне живописует места, мимо которых дребезжит наш трамвай. Ну я тоже сказала «дребезжит», просто переваливается на рельсах, тяжело стукая по стыкам. Тут мы мост проезжаем, он тоже ориентир, потому что приметная скульптура на нём – мужик какой-то и кони. Его также надо запомнить.
– А это лошади Клодта, их четыре, – она показывает мне, а я не могу глаз от этой красоты оторвать. – Как живые, правда?
– Правда, – зачарованно киваю я. – А мост?
– Это Аничков мост, – отвечает она мне. – Называется так.
– Ага… – киваю я, потому что внимание моё привлекает большое здание с массивной колоннадой. Витрины ещё огромные, прозрачные, и манекены за ними, как в ГУМе. – Диета… Парикмахерская… Ателье, – читаю я.
– Это Гостиный двор, – объясняет мне Ленка. – До революции тут купцы разные были, а теперь для трудящихся магазины, артели…
– Понятно, – запоминаю новый для себя ориентир, на который раньше почему-то внимания не обратила.
Я стараюсь всё запомнить с первого раза, но, конечно, поражаюсь красоте того, что вижу. Будто бы весь город – огромный музей. А вот большое здание, на церковь чем-то похожее, но религия у нас от государства отделена, так что не может быть здесь церкви.
– Это музей атеизма, – сообщает мне Ленка, но какая-то бабушка вздыхает.
– Это Казанский собор, деточки. Запомните: и нас может не стать, а он будет, – назидательно произносит она.
Я вскидываюсь, желая рассказать старушке о том, что религия – опиум для народа6[5 - «Религия есть опиум народа». Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения.] и советской стране совсем не нужна, но отчего-то никак не могу её найти. Будто испаряется она, а может, понимает, что зря о том заговорила, ведь мы и куда нужно можем об этом рассказать. Но название я запоминаю, разглядывая мощный купол и колонны музея атеизма. Если заплутаю, то хотя бы ответ на вопрос пойму. Папа говорит, что лишних знаний не бывает, поэтому я и прислушиваюсь внимательно.
– А вот смотри, тут канал Грибоедова, – показывает мне Ленка. – Рядом Дом книги. Его ещё иногда Зингеровским зовут, но то время прошло давно, а теперь там внутри глобус огромный есть.
– Это здорово! – радуюсь я. – Книги я очень люблю, ведь они не только знание, но и польза от них для души.
Тоже папины слова цитирую, не только потому что очень его люблю, а оттого, что папка у меня очень умный, и всё, что я знаю, благодаря ему и маме. Впрочем, я отвлеклась. По проспекту ходят молодые и не очень пары, да и семьи, но народу немного, наверное, все в парках, воскресенье же. А трамвай идёт всё дальше и дальше, позволяя мне знакомиться с городом, в котором мне ещё долго жить, если папку никуда не переведут.
– А вот смотри, – я поворачиваю голову и вижу дом белый с часами. Кажется, я его на открытках видела. Ленка рассказывает мне об этом доме, а трамвай тем временем поворачивает куда-то, насколько я понимаю, покидая проспект.
Я слушаю подругу и чувствую, будто говорю с Ленинградом, а он мне улыбается. Очень по-доброму, как папа, улыбается, отчего мне хочется принять его всем сердцем. Он совсем не такой, как Москва, наверное, поэтому Революция родилась именно здесь. Здесь её колыбель, здесь всё ею пропитано, и будто слышны даже песни революционных матросов… Перед глазами кадры из фильма о Революции встают, заставляя чувствовать гордость. Теперь я тоже ленинградка.
– Приехали – Балтийский вокзал! – удовлетворённо сообщает мне Ленка. – Пошли скорей!
Я даже оглянуться не успеваю, как оказываюсь на улице, но и тут подруга мне долго оглядываться не позволяет, почти волоча меня за собой. Я поспеваю за ней, вполне понимая, отчего она так спешит – к брату торопится, в Дом Красного флота. Сейчас, оказывается, моряки готовятся ко дню Флота, поэтому мероприятия у них, репетиции разные, а сейчас будет два часа или даже больше личного времени.
– Ленка! – доносится до нас чей-то голос, и подруга моя резко останавливается. За нами обнаруживается моряк, совсем юный, с улыбкой глядящий на неё.
– Витя? – удивляется она. – А где…
– На танцплощадке, – объясняет он. – Отпустили всех поплясать, так что ты поторопись.
И мы снова спешим, только на этот раз не к Дому, а к площадке, что между зданием Биржи и набережной Лейтенанта Шмидта находится. Так, по крайней мере, мне говорит Ленка просто на бегу почти. Я стараюсь от неё не отставать, хоть и устала уже. Непривычна я к бегу, особенно после болезни. Права мама, на самом деле, надо мне себя поберечь, но и площадка уже видна, отчего Ленка, оставив меня, вперёд устремляется. Брата она там видит, вот и не обижаюсь я.
Даже лучше, что так, я хоть отдышаться могу, сразу же принимаясь медленнее идти. Отчего-то немного даже грустно становится, хотя повода к этому нет. Даже и не знаю, хочется ли мне сейчас танцевать или нет, потому что запыхалась я совсем, как будто очень долго бежала. Права мама, конечно, ведь она всегда права.
– Здравствуйте, – слышу я какой-то, как мне кажется, очень мужественный голос слева, вмиг поворачивая голову.
А там…
Алексей
«Здравствуйте, Фёдор Кузьмич!
Как ваше здоровье? Хочу поблагодарить вас за науку, очень она мне пригодилась при поступлении в медицинскую школу имени Карла Маркса! С городом я, как вы говорите, подружилась и уже скоро буду санитаркой в детской больнице. Скучаю очень, но всё понимаю. Мы живём совсем недалеко от Невы, и вокруг столько прекрасного…»
В первый момент этот моряк кажется мне каким-то необыкновенным, но затем я беру себя в руки, более спокойно принявшись его разглядывать, как папа учил, сверху вниз. Он худощав, коротко стрижен, а ещё у него удивительные синие глаза, просто примагничивающие мой взгляд, и мне снова приходится брать себя в руки. Итак, бескозырка с золотой надписью: «ВМУ им. Фрунзе», как в кино прямо, и две ленточки сзади плеч касаются. Помню, говорили, что на ленточке название флота, кажется, пишется… На нём рубаха белая… Не знаю, как она называется, но красиво, мне нравится, и якоря показывают, что моряк, хотя это, по-моему, и так ясно. На рукаве отметки, мне непонятные, потом папу спрошу, и ремень чёрный.
– Здравствуйте, – произношу я в ответ, отчего-то слегка смутившись.
– Меня зовут Алексей, – представляется он. – Курсант второго курса.
– А меня Лера… Валерия, – отвечаю ему. – Учащаяся школы медицины.
– Не хотите ли потанцевать? – интересуется он у меня, на что я только киваю.
Диалог наш кажется странным, а ещё чудится мне, что и Алексей смущён. Интересно, сколько ему лет? Выглядит совсем взрослым, и у него улыбка добрая, но вот в глазах мне видится грустинка какая-то. Впрочем, мы ведь только встретились, скорее всего, так и останемся случайными знакомцами. Но отчего-то волнует меня его прикосновение.
Алексей ведёт меня на площадку, где как раз играет фокстрот, кажется. Он очень бережно меня держит, и вот что я замечаю: он предложил руку и ведёт так, как будто палку проглотил, осанка чудесная просто. И в танце очень осторожно переступает своими чёрными форменными туфлями, которые видны из-под синих штанов, держит меня на расстоянии, будто не желая прижиматься. И оттого, насколько бережно он со мной обращается, настроение каким-то странным становится.
Когда танец заканчивается, к нам Ленка с похожим на неё таким же курсантом подходит. По-видимому, это её брат. Алексей не отнимает свою руку, напротив, мне отчего-то кажется, что первый его порыв – меня защитить. Наверное, я себе всё придумываю, ведь мы едва знакомы.
– Привет, Лёшка! – здоровается с ним Ленкин брат.
– Прости, что одну тебя оставила, – это Ленка мне говорит. – Увидела просто, и…
– Не за что просить прощения, – улыбаюсь я ей, не следя уже за разговором парней. – Брат – это очень важно. А я тут…
– С Лёшкой познакомилась, – понимающе кивает мне подруга. – Он хороший, ты не думай, просто нет у него никого, вот и…
Я понимаю, о чём она говорит: Алексей сирота, поэтому и обходится со мной так. Но это очень неправильно, когда совсем никого нет. Так что будем дружить, и появится у него кто-то, кому не всё равно. Мама говорит, что каждому важно, чтобы был такой человек, которому не всё равно, а я очень хорошо слушать умею. И вот я вижу, что Алексей улыбаться чему-то начинает, но продолжаю разговор с Ленкой.
У нас самое утро, получается, отчего на площадке мало народа. Здесь, наверное, как в Москве, только к вечеру все подтягиваются. Но музыка играет, курсанты танцуют, и девушки имеются, вот мы с Ленкой, к примеру. Но тут она прощается со мной, а её брат, так и не представившись, уходит. И я понимаю, что моя рука всё это время лежала в уверенной ладони курсанта.
– Алексей, а давайте дружить? – с ходу предлагаю я ему, чем, по-моему, озадачиваю. И нет в этом ничего странного, ведь я комсомолка, а комсомольцы отличаются крепкой дружбой!
– Давайте, – улыбается он мне наконец. – Не желаете ещё потанцевать?
Я оцениваю своё состояние – вроде бы усталость пропала, так что вполне можно. Тут кто-то, видимо, пластинку меняет, отчего звучит лёгкий вальс. Странно, я его раньше не слышала. Кивнув, вновь оказываюсь среди танцующих пар. Улыбка у Алексея совершенно чарующая. Мы друзья, поэтому, наверное, можно его разглядывать. Надо будет папу дома спросить, прилично ли это.
А ведёт он очень мягко, предупредительно, я просто лечу будто, а не танцую, и от этого на душе так легко-легко становится. Чудится мне в эти мгновения, будто Ленинград летит в вальсе вместе со мной. Настроение такое солнечно-радостное, да ещё и Алексей улыбается напротив. А танец всё длится, будто объединяя меня с городом в одно целое. Но всё заканчивается, приходит конец и танцу. Я отчего-то запыхавшаяся совершенно, поэтому мне отдохнуть следует.
– Давайте посидим на лавочке? – предлагает мне всё отлично заметивший Алексей. Есть в нём что-то от папки моего – спокойствие, уверенность и внимательность ещё.
– Давайте, – соглашаюсь я. – У вас, наверное, совсем мало времени, а вы его на меня тратите, – вдруг спохватываюсь я.
– Сашка позаботился, – улыбается он, подводя меня к лавочке. – Так что ещё часа три я совершенно свободен.
Сашей, видимо, зовут Ленкиного брата, надо запомнить имя. Но вот сейчас я чувствую благодарность за это время, причём объяснить себе своих эмоций не могу. Не бывало со мной ранее такого просто никогда. Наверное, оттого, что раньше с моряками я не дружила, а вот теперь буду. И, восстановив дыхание, начинаю расспрашивать его. О семье нет, а вот о море, о Ленинграде, рассказывая между делом, что сама недавно в городе.
Некоторое время спустя мы уже прогуливаемся по дорожкам парка, а я рассказываю Алексею о Москве и о своём детстве. Он же сдержанно улыбается, бережно придерживая меня за локоть. И видна в этом забота такая, что нет у меня слов для её описания. Наверное, и не нужно много описывать…
– Мама говорит, что ещё недели две – и я полностью восстановлюсь, – рассказываю Алексею. – Перестану задыхаться от бега и буду потихоньку форму восстанавливать.
– Это очень хорошая новость, – отвечает он мне. – Вы желаете стать врачом?
– Детская мечта, – улыбаюсь я, чуть ли не взахлёб рассказывая ему о своих надеждах.
За разговорами три часа пролетают совершенно незаметно, поэтому, когда взглянувший на часы Алексей становится собранным, я только вздыхаю. Как переключатель повернули: только что был улыбчивым, шутил, а затем раз – и серьёзный курсант.
– Мне пора, – сообщает он мне.
– А мы ещё встретимся? – кажется, это совсем по-детски звучит. – С завтрашнего дня я в больнице работаю, по полдня, наверное, только пока не знаю, какую половину.
– У меня служба, – качает он головой. – В воскресный день?
– Двадцать второго? – переспрашиваю я. – Здесь же?
– Где вам будет удобнее, – чуть склоняет он голову ко мне.
– Тогда… В десять у Дома книги, идёт? – решаю я, потому что ориентир, по-моему, удобный.
– Обязательно буду, – обещает мне Алексей, а затем… уходит.
Мы, конечно, прощаемся, но быстро, потому что время уже. И вот он уходит, а я смотрю ему вослед и пытаюсь понять, что со мной происходит. С одной стороны, я подружилась с курсантом, и ничего зазорного в том нет, но вот себе я не вру, как и родителям, оттого понимаю, что вела себя не совсем как подруга. По крайней мере, мне так кажется.
***
Мы возвращаемся домой с Ленкой, потому что у её брата время тоже закончилось. Она от этого даже расплакалась, но теперь мы едем домой в трамвае, и я, обнимая её, утешаю нежданно ставшую настоящей подругой соседку. Она рассказывает мне о том, что с самого детства он был для неё дороже всех, потому безумно трудно без него. Пусто ей, а я…
– Вот выучится он, будет на побывку приезжать, – успокаиваю я её, очень даже понимая, как трудно иногда без самого главного мужчины в жизни.
У Ленки совсем недавно отец погиб, я и не знала. А он в финскую… Настоящий герой, просто как в газетах, но ей от этого не легче. И хотя сама понимаю, что говорю не то, да и не так, да только успокаивается в моих руках Ленка. Вот кажется мне, что ей просто выговориться надо. Мама рассказывала, что это и у малышей бывает, когда что-то плохое случается.
Трамвай грохочет на стыках, а я сама задумчивая. Ленка в моих руках затихает и даже, кажется, чуть дремлет или же просто задумчивая, а меня одолевают мысли. Что-то необыкновенное случилось сегодня, не могу совсем себе объяснить я, почему так воспринимаю Алексея. И будто едва знакомы мы, а тепло мне сегодня было. Будто где-то внутри тепло делалось от жестов его, улыбки и слов, хоть и не говорил он ничего такого. Надо папу спросить… Или маму?
– Пойдём на выход, – утягивает меня встрепенувшаяся Ленка, будто и не сидела она только что притихшая, а снова улыбчивая.
– Пойдём, – согласно киваю я, поторопившись к дверям. – На трамвай или пешком?
Тут трамвай третий ходит, можно на нём, а можно и пешком, только мне сейчас, наверное, лучше на трамвае, всё-таки притомилась я сегодня. Надо будет маме рассказать о том, что в пот не бросало, но дышалось так себе. Может, гимнастика есть, чтобы восстановиться побыстрее? Очень мне желательно поскорее как раньше быть, ведь мне нужно работать, а санитаркам совсем непросто, пусть даже и в детском отделении.
– Давай трамваем, – будто читает мои мысли Ленка. – Знаешь, ты права, – без перехода продолжает подруга. – Зря я так плачу, ведь раньше Саша только меня защищал, а теперь всю страну! И меня тоже…
– И тебя тоже, – подтверждаю с улыбкой я, поворачивая на Салтыкова-Щедрина, как я её запомнила.
Оказывается, правильно запомнила, вон и остановка трамвайная, на которой совсем ожидающих нет. Время пролетело абсолютно незаметно, а обед я пропустила. Ох и будет мне на орехи за нарушение режима питания, ведь этого допускать совсем нельзя, так мама говорит.
Забравшись в третий трамвай, уже предчувствую сердитый мамин взгляд, поэтому заранее готовлюсь к словам о безответственности. Мама, конечно же, права, это очень неправильно – пропускать обед, но я просто даже не заметила, как время прошло, да и нет у меня пока часов, чтобы правильно определять его. Надеюсь, папка хоть о пропавшей дочери не забеспокоился. Вот кого мне заставлять волноваться совсем не хочется. Ну да не исправишь уже ничего, так что буду виниться, глядишь, и не сильно заругают. Очень уж день сегодня хороший, не хочется его грустью портить.
Ленка будто понимает, отчего я беспокоюсь, буксиром из трамвая устремляясь вперёд, а я никак не могу сосредоточиться на ожидающем дома, потому что перед глазами Алексей. Вот же привязался! Как будто я других парней ни разу не видела! Сердиться на себя у меня всё равно не получается, правда, ещё и дыхание сбивается быстро, потому я концентрируюсь на правильном вдохе, чтобы не изображать «овечку»7[6 - Паровоз «ОВ», в народе называемый «овечкой»] на Сортировочной.
– Если заругают, скажи, что я виновата, – говорит Ленка мне у самого парадного.
– Что ты! – я даже рукой на неё машу. – Врать нельзя!
– Совсем? – удивляется она, кажется, даже иначе на меня посмотрев.
– Это мама и папа, так что совсем, – качаю я головой, решив не напоминать подруге, что комсомольцы не врут.
Она улыбается, сделав для себя какие-то выводы, а затем мы чинно поднимаемся, хотя у меня отчего-то немного голова кружится. Именно об этом я и думаю, поэтому не сразу реагирую на открывшуюся дверь, от неожиданности взвизгнув, когда оказываюсь в воздухе. Ленка, кажется, что-то говорит, но я сама будто плыву, потому что меня папка в руках держит.
– Милая, глянь-ка, – произносит он, укладывая меня на диван.
Кажется, в этот раз, если и будут ругать, то не за обед. Мгновение – и сквозь распахнувшийся ворот блузки ко мне прикасается воронка фонендоскопа. Несмотря на то, что мама хирург, фонендоскоп у неё, конечно же, есть. Послушав некоторое время, мама, доселе выглядевшая нахмуренной, вдруг улыбаться начинает. Значит, не всё так плохо и можно успокоиться.
– Акклиматизация у дочки, – объясняет она встревоженному папке. – Климат в Ленинграде более влажный, да ещё нагрузилась Лерка, вот и вышло. Сейчас полежит немного, а затем и поест.
Папа успокоенно вздыхает, усевшись рядом со мной. Ну и я спокойная уже, ведь акклиматизация – обычное дело, мне мама ещё раньше это объясняла. Наверное, я просто забыла или внимания не обратила, отчего чуть неприятность со мной не случилась. Хорошо всё же, что мама такой отличный врач, я тоже таким буду, просто обязательно!
Как только мама позволяет, я иду мыть руки и обедать. Ну а потом рассказывать и вопросы задавать. Очень много у меня вопросов сегодня накопилось, ведь совсем странно я с Алексеем сегодня себя вела, необычно. И эти мысли меня тревожат, конечно. А ещё нужно подготовиться к завтрашнему – у меня работа начинается, и надо себя сразу хорошо показать.
