– Дочку сейчас разорвёт, – замечает папа, отхлёбывая мамин суп.
– Ничего, поест и сразу расскажет, – отвечает ему мама, погладив меня по голове, как в детстве. Очень мне этот жест приятен, хотя я стараюсь не показать, ведь взрослая уже, четырнадцать целых лет!
Гостиная превращается в столовую во время, как папа говорит, «принятия пищи». Круглый стол отодвигается от окна, и вокруг него устраиваются самые обыкновенные стулья со слегка витыми ножками. Родители не любят вычурности в быту, ведь каждая вещь должна быть функциональной. Наверное, это оттого, что папа у меня военлёт, но, может, и не только. Мне нравится, даже очень, ведь всё родное вокруг.
Обед у нас из трёх перемен блюд состоит. Супы, борщи, харчо, щи – обязательно что-то жидкое и тёплое, а затем и второе. Поесть за обедом надо плотно, как и утром, а вот ужин может быть лёгким, чтобы спалось сладко и спокойно. Так мама говорит, а она точно знает, как правильно нужно питаться.
Вот сейчас поем и расскажу обязательно!
Первый шаг медсестры
«Здравствуй, Ленка!
Получила твоё письмо прямо с утра, когда на работу собиралась. Я теперь санитаркой буду в хирургии, представляешь? В маминой больнице, конечно. Говорят, она самая известная в Ленинграде, просто не могу дождаться, когда наконец смогу войти в отделение. А ещё я тут познакомилась…»
– Вставай, соня, – ласковый мамин голос будит меня ещё даже до будильника. – На работу пора.
– На работу, на работу, – выпрыгиваю из кровати, приступая к зарядке.
В тон радио напеваю знакомую мелодию, радостно улыбаясь новому дню. Сегодня я войду в больницу по праву, как самый младший медперсонал. А ещё меня будут учить, так мама сказала, прямо на практике, хотя и теорию могут спросить, конечно. Быстро заканчиваю с зарядкой, идя по знакомому маршруту, успеваю выглянуть в окно. Рано ещё, но люди в пальто, значит, прохладно на улице.
– Оденься потеплее, – подтверждает мои мысли мама за завтраком. – Градусов десять на улице, не больше.
– Хорошо, мамочка, – киваю я, приступая к завтраку.
Вчерашний день вспоминается в тёплых тонах, особенно Алексей, к которому постоянно возвращаются мои мысли, несмотря даже на то, что я сама против. Папка сказал, что всё нормально, плохих людей в курсанты не берут, а мама разулыбалась. Значит, всё в порядке и нечего думать. А ещё папа обещал сегодня принести таблицы со знаками различия, чтобы я разбиралась в том, чем моряки украшены, да и не только они. Он самый лучший просто!
– Мы на трамвае поедем? – интересуюсь у мамы.
– Нет, машина придёт, – качает она головой. – Товарищ Гиммельфарб распорядился, чтобы хирургов по возможности возить.
– Вот как… – я удивляюсь, и сильно, потому что в Москве такого не было. – А Гиммельфарб – это кто?
– Это главный врач, – информирует меня мама. – Давай доедай скоренько и не забудь документы.
Она у меня всё помнит, просто совершенно всё, поэтому напоминает. И я ей очень за это благодарна, потому как забыть что-то можно, но нехорошо было бы в первый раз. А в документах у меня справка от ОСОАВИАХИМа о медицинских курсах при школе, и с санитарного поста Красного Креста, и из школы о том, что я принята в медицинскую школу имени Карла Маркса. Ведь несмотря на то, что меня уже приняли, сегодня со мной совершенно точно будут разговаривать, как же иначе? Надо же им проверить, достойна ли я в больнице Раухфуса работать?
Папы уже нет, он с самого раннего утра в части. Жаль немного, конечно, но такая у папки моего работа – защищать наше небо. А мы с мамой сейчас отправимся в больницу, уже и машина у парадного остановилась. Я у окна сижу, поэтому вижу. А по небу облака серые плывут, что в Ленинграде ничего о погоде не говорит. Ой, машина же! Я почти всасываю остаток каши и спешу на выход. А мама будто и не спешит, но двигается быстро, поэтому спустя уже минут пять мы из парадного к ожидающей нас чёрной приземистой «эмке» и выходим.
– Садись назад, – говорит мне мама. – Здравствуй, Серёжа.
– Здравствуйте, – улыбается шофёр. – Дочка? Куда её?
– К нам, Серёжа, – отвечает она, пока я устраиваюсь в уютном нутре машины. – Пополнение юное.
– Добро пожаловать тогда, – смеётся Сергей, трогая с места.
В автомобиле мне редко ездить приходилось, поэтому я не в окно смотрю, а рассматриваю салон – удобный диван и органы управления впереди. Мама молчит, немногословен и шофёр, но во мне всё замирает от предвкушения. К запахам больницы я привычна, поэтому помыть всё смогу, наверное. А что ещё санитарка делает? Полы моет, подоконники, детей покормить может, если им самим трудно… И больше я ничего не знаю. Ну да расскажут, я думаю.
Автомобиль подпрыгивает на трамвайных рельсах, но едет споро, совсем не как трамвай. Теперь я понимаю, почему главный врач так приказал – время. И руки ещё, потому что для хирурга руки важнее скальпелей и крючочков. Так мы и доезжаем до здания красного кирпича, которое теперь будет местом моего труда.
– Двигаешься за мной, – бросает мне мама.
Ответа не требуется, потому я и молчу в ответ, с некоторым трудом вылезая из автомобиля, и затем уже совсем скоро сквозь двустворчатую дверь вступаю в вестибюль, где с мамой сразу же здоровается пожилой дядька в фуражке с синим околышем. Взглянув на оробевшую меня так, будто просветив насквозь, он неожиданно улыбается.
– Добро пожаловать, барышня, – произносит незнакомый мне пока дядька.
– Спасибо, – улыбаюсь я в ответ.
– Лера, за мной! – командует мама, и я иду к лестнице. – Хирургия у нас на втором этаже, тут ты будешь работать, а пока зайдём-ка к товарищу Аглинцеву.
– Да, мамочка, – киваю, торопясь за ней.
Запахи вокруг привычные, больничные. Лизол, которым для дезинфекции моют, а ещё едва заметный формалиновый оттенок. Аромат манной каши соседствует с привычным йодным запахом, плюс запахи лекарств, которые я определять таким способом ещё не умею.
Я поднимаюсь вслед за мамой, оказываясь в коридоре с полукруглым сводчатым потолком. С одной стороны окна, кое-где забранные марлей с непонятной мне целью, а с другой двери. Тут и палаты, откуда можно хныканье или смех расслышать, и врачебные помещения, а дальше уже нужный нам кабинет, где начальник сидит. Он называется заведующим отделением, и в хирургии самым главным является.
– Добрый день, – здоровается моя мама, постучав.
– А, товарищ Суровкина! – приветствует нас доктор с округлым, чуть вытянутым лицом, на котором выделяются умные карие глаза. – И насколько я понимаю, в двух экземплярах?
– Так точно, – со смехом отзывается мама, входя в кабинет. – Дочь моя, наша будущая коллега. Пока будет санитаркой работать.
– Вот как, – приподнимает бровь заведующий отделением. – А позвольте мне поговорить с будущей коллегой?
– Конечно, – кивает она, спокойно выходя за дверь. – Петюшину позвать?
– Да уж, пожалуй, – соглашается с ней товарищ Аглинцев. – А вы, барышня, присаживайтесь.
Я понимаю, мама именно такого результата очень ждала и желала, а вот у меня сейчас будет экзамен. Суровый экзамен, потому что передо мной настоящий врач, который будет проверять мою решимость. Но я докажу! Я усаживаюсь на предложенное место, протянув заведующему бумаги, которые он берёт, сразу же принявшись разглядывать. Я же жду, стараясь успокоиться и настроиться.
– Вызывали? – интересуется женщина в возрасте мамы или даже старше, входя в кабинет. Она высокой выглядит, худой, но при этом совсем не злой, а ещё сразу же тепло мне улыбается, отчего я успокаиваюсь.
Оказывается, рано я расслабилась, потому что в этот самый момент начинается мой экзамен. Сначала теоретический, а затем заведующий, чему-то усмехнувшись, резко поднимается с места.
– Ну, пошли, будущая коллега, – твёрдо произносит он, показывая мне на дверь.
Что происходит?
***
Заведующий отделением ведёт меня вниз. Всё ниже и ниже, но я не понимаю, куда мы идём, зато это осознаёт становящаяся всё более хмурой мама. Мы спускаемся, кажется, в подвал, и у меня появляется догадка о том, что именно хочет сделать товарищ Аглинцев. Мне, наверное, чуточку страшно, но я же решила быть хирургом, значит, это точно надо.
– Врач, барышня, должен уметь многое, – сообщает мне заведующий отделением. – Но особенно он должен понимать последствия своих поступков. Вы решили стать хирургом, это так?
– Да! – почти выкрикиваю я и добавляю: – Как мама…
– Ваша мама великолепный хирург, – произносит товарищ Аглинцев. – Что же, если выдержите моё испытание, буду лично учить вас.
– Да и я не откажусь, – улыбается товарищ Петюшина, которую, кажется, Еленой зовут.
– Вот и хорошо, – кивает заведующий отделением, постучав в какую-то дверь, немного неожиданно возникшую перед нами. – Здесь у нас царство наших знаний и, к сожалению, ошибок. Здравствуйте, Лидия Михайловна!
– Здравствуйте, Константин Давыдович, – слышу я ответ, увидев затем и врача. – Молодёжь пугаете?
Встреть я её на улице, никогда не подумала бы, что это врач. Лицо округлое, нос с горбинкой и глаза, цвета которых я сейчас в полумраке не различаю, глядят на меня внимательно. Отчего-то кажется мне, что взгляд её похож на Надежду Константиновну на фотокарточке – доброта и мудрость настоящей революционерки сплетаются в нём воедино.
– Барышня у нас курсы закончила, на санпосту была, школу медицинскую собой украсила, – спокойно рассказывает приведший нас сюда товарищ Аглинцев. – Мечтает быть хирургом и идёт к своей мечте. Теоретически ответила на все вопросы.
– Вот как? – удивляется Лидия Михайловна. – И теперь вы хотите показать практический материал… Что же, понимаю. Пойдёмте тогда препараты рассматривать.
Я успокоенно вздыхаю, стараясь не показать своё облегчение. Препараты – это не трупы, а просто органы, как в атласе. Учитывая, что я атлас ещё в двенадцать наизусть весь выучила, большой проблемы быть не должно, разве что могут заставить в теле всё разместить, вот там я не знаю, как реагировать стану.
Но реальность оказывается не такой страшной. Мне действительно показывают именно учебный материал, прося определить да назвать. Знаю я, разумеется, далеко не всё, к тому же запах формалиновый через некоторое время заставляет голову кружиться, но я терплю. Второй попытки у меня не будет, я осознаю это совершенно точно, потому старательно описываю и рассказываю.
– Стоп, – произносит Константин Давыдович. – Она сейчас сознание потеряет. В чём дело?
– Пневмония, товарищ заведующий, – вздыхает мама. – Реабилитация у неё, но работать она готова.
– Да, всё одно к одному, – кивает он, посмотрев на меня почему-то с уважением. – Что скажете, Лидия Михайловна?
– А то вы сами не видите, – с некоторой ехидцей отвечает ему здешняя доктор, видимо, патологоанатом. – Очень приличные знания анатомии, чуть похуже физиологии, в любом случае надо учить.
– Так, прекрасно! – Константин Давыдович благодарит её, отправляясь к двери.
Мы идём обратно, а он подзывает маму к себе, начав её о чём-то тихо расспрашивать. Я не подслушиваю, ведь я комсомолка, хотя любопытно, конечно. Очень интересно, чем всё закончится, хоть и понимаю, что из санитарок точно не погонят, раз уже взяли. Кроме того, доктор сказал, что сам учить будет, – может, пошутил? Вот так мы все вместе по коридору проходим, а затем и в кабинет возвращаемся.
– Итак, – разворачивается ко мне Константин Давыдович, – до сентября будешь приходить с мамой, учиться и работать, а как школа начнётся, договоримся. Это понятно?
– Понятно, – киваю я, ожидая продолжения, и не ошибаюсь.
– Лена, берёшь её к себе младшей медсестрой и учишь всему, чего не знает, – велит заведующий отделением. – А сейчас в кадры ведёшь, и пусть меняют.
– Ясно, Константин Давыдович, – сосредоточенно кивает товарищ Петюшина. – Спасибо большое!
И тут я удивляюсь: она-то за что благодарит? Это я должна до потолка прыгать от счастья, ведь сразу же через ступеньку шагнула! По крайней мере, мне так кажется, поэтому я благодарю, а медсестра, которая теперь моя начальница, показывает на дверь. Кинув прощальный взгляд на маму и увидев её улыбку, я больше не волнуюсь, идя, куда показано.
– Так, меня можешь звать тётей Леной, – сообщает старшая, по-моему, медсестра. – Я тебя буду звать Лерой, иногда по фамилии. Возражения есть?
– Нет, – качаю я головой, не понимая, откуда сразу вот такое изменение отношения.
– Ты не спрашивала, но подумала, – продолжает, получается, тётя Лена. – Я не Мессинг, мысли не читаю, но объясню: ты наша. Ты из семьи врача, только что доказала, что готова идти к своей мечте, а значит, наша. И мы с нашей Валерией сейчас отправляемся в кадры. Ты комсомолка?
– Конечно, – улыбаюсь я, ведь как же иначе?
– И к комсомольцам тогда, – кивает она, сразу же ответив на все мои вопросы.
Неожиданно доброй она оказывается, как будто действительно родственница. По крайней мере, очень тепло ко мне относится, показывая, что и где здесь расположено. Я стараюсь запоминать, ведь это очень важно, ну а затем оказываюсь в отделе кадров. Вот там всё как-то моментально происходит: тётя Лена только и успевает сказать, что ей поручил Константин Давыдович, а уже спустя несколько минут мне дают расписаться и объясняют насчёт зарплаты. Оказывается, меня младшей медсестрой официально берут, не на общественных началах. Но как, мне же четырнадцать?
– Смотрим сюда, – показывает мне таблицу какую-то с указанием персонала больницы пожилой дядечка. – О возрасте ничего не написано, а товарищу Аглинцеву виднее. Свободны!
У меня даже рот от удивления открывается, а тётя Лена смеётся. Она вполголоса рассказывает мне, что действительно нигде не написано о возрасте медсестёр, потому что там важны знания. А раз я знания показала, то с четырнадцати вполне можно, ведь меня же ещё учить станут. И вот это откровение меняет моё представление о предстоящем пути. Выходит, я к институту уже медсестрой буду, с опытом! Это так здорово, что мне опять визжать и прыгать хочется.
– Сейчас к комсомольцам зайдём, – сообщает тётя Лена, – а потом дам тебе задание, и посмотрим, как справляешься.
– Спасибо, – улыбаюсь я, не помня себя от радости.
Вот такого я совершенно точно не ожидала…
Личная ученица
«Здравствуй, Вика!
Очень рада твоему письму и поздравляю с поступлением! Не очень хорошо поняла твои опасения по поводу Виктора – он приставал к тебе? Если это так, то стоит поставить вопрос ребром, а то и вынести на собрание. Если он не способен отличить личное от общественного, то грош ему цена как комсомольцу! И пусть товарищи ему скажут…»
Вечером я всё ещё совершенно ошарашена. Удивление произошедшим вытесняет из моих мыслей даже Алексея. Интересно, отчего я подумала именно так? Когда это Алексей успел стать «даже»? Впрочем, я сейчас о другом. Стать младшей медицинской сестрой в мои четырнадцать – это что-то невообразимое, о чём я вечером папе рассказываю.
– Всё правильно, – кивает он, сразу же отложив газету. Папа всегда так делает, показывая мне с раннего детства, что я для него важнее, и это просто бесценно, по-моему. – В нашей советской стране разрешено всё, что не запрещено, правильно?
– Правильно, – киваю я, ведь это очень логично.
– Запрещённое перечисляют наши советские законы, уставы и уголовный кодекс, – продолжает он свою речь. – Раз в штатном расписании больницы не указан минимальный возраст, а определён только необходимый уровень знаний, то что это значит?
– Значит, можно… – негромко отвечаю я.
Действительно так. В Советском Союзе до четырнадцати нельзя, а после вполне можно. Есть, конечно, свои ограничения, но мне уже всё тётя Лена объяснила: в учебное время, с сентября, я буду только после занятий приходить на работу, ну, если мне первый год по практике не зачтут, а пока лето – можно и весь день. Тем более меня учить станут, ну и процедуры у меня ещё, чтобы поскорее восстановиться.
Так что, выходит, всё правильно, поэтому я засыпаю со спокойной душой. Сначала-то, конечно, долго с папкой разговариваю, которому меня мама нахвалила прямо до смущения. Оказывается, Константину Давыдовичу очень понравилось, что я не кривилась и не морщилась, а смело в руки препараты брала. Ну и ещё как называла, как объясняла…
– Это твой первый экзамен жизни, – произносит папа, обнимая меня. – Доселе были лишь школьные испытания, а теперь ты вступила в медицинское братство. Поздравляю тебя, дочка.
– Спасибо, папка, – я даже зажмуриваюсь от удовольствия.
Вот, теперь можно и спать. Мысль о том, чтобы почитать перед сном, я отметаю, потому что мне нужно выспаться, завтра рано утром на работу. А всего через пять дней мы встретимся с Алексеем, и отчего-то я на этот факт немного странно реагирую. Мне кажется, будто мы не просто подружились, а ещё что-то случилось, незаметное для меня пока. Впрочем, сейчас это не так важно – спать пора.
