Наверное, напрасно я думала об Алексее перед сном, потому что сны мне несуразные снятся. Будто гуляем мы с ним за руку, он в форме, а я в халате белом, по берегу Невы, а вокруг люди радуются, как на Первомай. В этом сне я такая счастливая, просто не выразить как… Наверное, сон мой что-то значит, хоть и совсем невозможный он – что мне в халате вне больницы делать? Но вот ощущение тёплого счастья остаётся со мной, даже когда звенит будильник.
Долго раздумывать мне некогда, надо на зарядку становиться да душ принимать, чтобы успеть с мамой поесть не торопясь. Маме не нравится, когда торопятся, поэтому и не надо спешить. Впереди у меня сегодня больница. Вчера тётя Лена рассказала, чем с утра заниматься придётся – проверить комплектность бинтов, йода и медикаментов в шкафах. Нужно по журналу проверить и, если чего-то не хватает, расписать. В отделении всегда всего должно быть вдоволь, чтобы, если несчастье какое, не было паники. Но лучше бы, конечно, чтобы несчастий не случалось.
– Проснулась уже? Вот умница! – хвалит меня мама, когда я из ванной комнаты выскакиваю. – Одевайся как вчера, на дворе теплеет, но тебе нужно беречься.
– Конечно, мамочка, – сразу же киваю я, потому что ей виднее. Впрочем, я и собиралась так же одеться. Наряды менять каждый день хлопотно, да и папа меня приучил быть скромнее.
– Доброе утро, папка! – радуюсь я тому, что застала его.
– Здравствуй, егоза, – улыбается самый лучший на свете человек, надевая фуражку. – Удачи сегодня!
– Спасибо! – я провожаю его до двери и спешу в комнату – завтракать пора.
Про «тётю Лену» мама мне ещё вечером объяснила: если сказали называть так, значит, это обращение правильное и слишком много думать не надо. Я послушная, конечно же, да и мама лучше знает, у неё опыт. Приятнее учиться не на своих ошибках.
Усевшись к столу, получаю привычную кашу и, помогая себе хлебом, но стараясь не торопиться, довольно быстро её уминаю. Очень мне хочется поскорее к работе приступить. Халат там меня уже ждёт, да ещё косынка обязательная, чтобы волосами ни во что не попасть. Несмотря на то, что я всегда косу туго заплетаю, всё равно – техника безопасности. Ну и форма медсестры такая, а нарушать форму одежды без причины не следует.
– Готова? – интересуется мама, что означает – время поджимает.
Я быстро надеваю пальто и берет, обувь ещё и через пять минут совершенно готова. Мама придирчиво оглядывает меня и удовлетворённо кивает – нравится ей мой внешний вид, а я мечтаю о работе. С заданием надо за два часа справиться, потому что потом я должна присутствовать во время обхода и внимательно слушать – так начнётся моё практическое обучение.
И всё же нет-нет, а появляется в мыслях Алексей. И хотя сама я против этих мыслей, он меня совершенно не спрашивает. Ну вот как так? Непонятно это совершенно, будто что-то заставляет меня о нём думать… и за вот этой борьбой с собой я и не замечаю, как давешняя «эмка» до больницы доезжает. Простившись с мамой, я быстро убегаю в комнату старшей медицинской сестры.
У медсестёр нет своей раздевалки, поэтому в халат я облачаюсь в пустой сейчас комнате. Все санитарки и медсёстры работают. Точнее, они сейчас меняются – ночная смена домой уходит, а дневная только-только приходит, принимая дела. Звучит это как передача караула – мне папка показывал, как оно бывает – и потому меня совершенно не удивляет.
Быстро надев и завязав халат, я повязываю и косынку. Тут зеркало есть небольшое, оно позволяет мне увидеть, всё ли ладно. Халат мне вчера насилу нашли – худенькая я, да и рост пока ещё… Но нагоню, конечно, ведь из-за болезни многое затормозилось, так мама говорит. И вот, ещё раз всё проверив, я беру со стола старшей медицинской сестры показанный мне вчера журнал. При этом никого почему-то не встречаю, но мне же проще.
Интересно, как меня другие примут? Медицинские сёстры и санитарки? Не будут ли сердиты оттого, что я слишком юна для работы? Я думаю, сегодня совершенно точно узнаю, хотя и надеюсь, что всё хорошо пройдёт.
***
Обход пациентов – это врачебное правило, мне, конечно же, знакомое. Правда, в основном, из кровати, потому что я пациенткой была, а теперь среди врачей нахожусь, отчего, конечно же, робею. Но Константин Давыдович не позволяет мне затеряться, а ставит подле себя. И мама тут, с улыбкой доброй смотрит, отчего я увереннее себя чувствую.
– Разрешите представить вам, коллеги, – негромко объявляет заведующий, – Суровкина Валерия Георгиевна, моя личная ученица.
– Здравствуйте, – стараясь говорить твёрдо, произношу я.
– Отлично! – восклицает незнакомый мне доктор. – Добро пожаловать, коллега!
– Спасибо, – очень удивлённо отвечаю я.
Странно, но насмешки я не слышу. Врачи на меня смотрят открыто и будто поддержать хотят, что меня удивляет немного. Я-то уж себе напридумывала про курицу и яйцо, а они, оказывается, наши, настоящие советские люди. Но тут начинается обход, при этом Константин Давыдович не позволяет мне отойти. Он негромко объясняет, что и зачем делает, при этом другие врачи воспринимают его действия как должное.
И тут рядом тётя Лена оказывается, с другого бока. У неё в руках истории болезни, она докладывать готовится. Значит, мне позволяют учиться прямо с ходу, и я, конечно же, стараюсь всё-всё запомнить. Заведующий выслушивает медицинскую сестру, затем лечащего врача, а после этого, если нужно, осматривает сам. И я вижу, что дети ему рады, значит, он хороший человек. Мама говорит, что они всё-всё чувствуют, а она не может ошибаться.
– Острый живот8[7 - Воспаление аппендикса], – задумчиво произносит Константин Давыдович. – Привезли ночью, то есть прошло часов пять. Елизавета Викторовна, возьмёте на стол?
– С радостью, – улыбается мама. – Прямо сейчас и возьмём, а то чего ж он мучается?
Мы идём дальше, а мама остаётся. У неё пациент, которого нужно оперировать довольно срочно, это-то я понимаю. И вот мы входим в палату, в которой девушка моих лет, только она странно лежит – на боку и согнув ногу. При этом в её позе напряжение, мне вполне заметное, а ещё ей совершенно точно больно.
– Ну-ка, Валерия Георгиевна, перед вами пациентка, – говорит мой учитель, жестом остановив тётю Лену. Ну раз я ученица, а это он сказал сам, то… – Представьте, что нас здесь нет, а вы врач. Расскажите, что вы будете делать?
– Слушаюсь, – от неожиданности отвечаю я не совсем так, как принято, а затем припоминаю, что именно он делал, и подхожу к девушке. – Давно болит?
– Два… дня… – сквозь зубы отвечает она мне, по-видимому, находясь совсем не тут. Я мягкими, поглаживающими движениями прохожусь по ней, как делала мама с совсем малышами. Нажав в нескольких местах, понимаю, где у неё болит, но вот что это, не знаю.
– Пациентка напряжена, испытывает сильные боли, Константин Давыдович, – докладываю я. – Локализация поражения скорее в районе почек или органов малого таза, ну и лежит она так не просто так. Значит, нужно опросить медицинскую сестру об анамнезе и открыть справочник или же идти к более информированным коллегам.
– Прекрасно, Валерия Георгиевна, – реагирует Константин Давыдович на мои слова. – Всё отметили правильно. Это называется «вынужденное положение» и говорит оно нам, скорее всего, о паранефрите9[8 - Гнойное воспаление околопочечной жировой клетчатки]. Ну-ка, что у нас в анамнезе? – интересуется он у тёти Лены.
Похоже, я выдержала своё второе испытание. При этом Константин Давыдович проверил ещё, и как я его слушаю, в результате оставшись довольным, насколько я могу судить. Он подтверждает свой диагноз, распорядившись пациентку на стол направить через час. По меркам хирургического отделения это чуть ли не экстренно получается, но особенно меня греет факт похвалы.
– Лена, берёшь юное дарование на перевязки, – распоряжается заведующий. – И чтобы через две недели могла взять на себя все простые манипуляции.
– Сделаю, – кивает тётя Лена, а потом и меня уводит, потому что обход заканчивается. – Пойдём, работать будем и учиться заодно.
– Я с радостью, – признаюсь ей, уже совершенно успокоившись.
– Оно и видно, – улыбается она, уводя меня, насколько я вижу, в процедурную. – Сидишь здесь, поначалу смотришь, в обморок не падаешь. Всё понятно? – показывает мне на стул неподалёку от стола.
– Понятно, – киваю я, думая о том, что книжку по десмургии10[9 - Раздел медицины, изучающий технику наложения повязок и шин.] стоит и перечитать. Она совсем новенькая – в этом году выпущена11[10 - Великорецкий А. Н. «Десмургия». Медгиз, 1941], но в ней очень важная наука о повязках, которая мне понадобится прямо сейчас.
И вот теперь у меня есть возможность увидеть эту науку на практике. По-моему, это очень здорово, а вида ран будущему хирургу пугаться нельзя, иначе каким же я врачом-то буду? Вот так я и думаю, стараясь смотреть не на швы, а на то, что именно делают медсёстры. Вряд ли они мне с ходу доверят что-то делать, но тем не менее даже видеть, что и как делается, уже важно.
– Лера, смотри, – обращает моё внимание тётя Лена. – Тут важно не перетянуть, чтобы не мешать кровотоку, проверяется качество повязки вот так…
И я внимательно смотрю, ощущая себя как-то совершенно необычно. Скоро и я так смогу, обязательно. Я вижу соответствия между тем, что я читала в книге, и работой медицинских сестёр, и это мне очень помогает запомнить. Хорошо понимая, что у них огромная просто практика, я заучиваю последовательность движений, решив повторить дома на себе.
– Стоп, – командует тётя Лена. – Время обеда, пойдём-ка, – она манит меня пальцем. – Питаться надо вовремя.
Я более чем согласна, к тому же и мама так говорит, а значит, это правильно. Вместе с тем и мне есть уже хочется, потому иду, куда мне показывают. Оказывается, питаться мне предстоит вместе со старшей группой детей, что вызывает их искреннее удивление. Но тут один из пациентов узнаёт меня, рассказывая другим, что я «докторша». И хотя это не так, но мне становится тепло на душе, будто моя мечта исполнилась.
Я конечно, осознаю, что до исполнения мечты ещё много-много лет, но сейчас мне очень комфортно. Пожалуй, в больнице я себя как дома чувствую, очень уж люди здесь хорошие. В Москве я была для них больше пациенткой, а здесь коллега, потому что так Константин Давыдович сказал.
Ну а после обеда начинается учёба. Со мной рядом садится тётя Лена и начинает объяснять, какая повязка для чего нужна и как её правильно накладывать. Возражать я и не пытаюсь, ведь учитель распоряжение дал, значит, надо его исполнять. Это мне как раз объяснять нужды нет, я очень хорошо знаю, что такое «надо».
Жизнь больничная
«Здравствуй, Ленка!
Очень рада была твоему письму. Представляешь, почтальон мне его вручила прямо перед отъездом на работу! Правда, прочитать я смогла лишь в обеденный перерыв, потому что учёба моя очень интенсивная. А ещё…»
Я постепенно втягиваюсь, мне даже позволяют перевязывать несложные швы. Привыкаю к дезинфекции их, приучаюсь уговаривать детей, которым это совсем не нравится. А ещё тётя Лена учит меня маленьким хитростям – бинт в кармане халата, например. Хоть сначала я не понимаю зачем, но один случай всё ставит на свои места.
Это происходит во время кормления младших, которое мне уже доверяют. Санитарки меня как дочку принимают, окружая заботой и своей добротой, поэтому учат даже, как правильно кормить, чтобы ребёнок не подавился, например, или не поранился. Так вот, я кормлю девочку Варю, которая прерывисто дышит – боли ещё не угасли, а много порошков ей просто нельзя, когда раздаётся вскрик.
– Что случилось? – вскакиваю я.
– Сиди корми, – строго произносит тётя Лена, наблюдавшая за тем, как у меня получается.
Она отправляется к залившемуся слезами мальчишке, отбрасывая одеяло. И тут я вижу кровь, сразу же переместившись, чтобы Варя не видела, но и так, чтобы видеть происходящее. Вот тут я понимаю, зачем нужен бинт в кармане: тётя Лена молниеносно останавливает кровь, попросив кого-то из санитарок за доктором сходить.
– Это кое-кто себе шов расчесал, – мягким голосом сообщает она явно мне. – Такое бывает, и нервничать не нужно. Уже всё остановилось, сейчас и доктор придёт.
Я хорошо понимаю, что в таком случае сама бы растерялась, но продолжаю кормить Варю. Просто представив, что это красные чернила, быстро успокаиваюсь, унимая уже было появившееся головокружение. Тут приходит доктор, и пациента забирают, а я продолжаю кормить ребёнка, хваля её при этом.
– Умница, Варя, хорошо кушает, – ласково улыбаюсь я ей, и вот кажется мне, что даже её боль отступает.
Затем меня хвалит и тётя Лена, рассказывая о том, что дети, бывает, расцарапывают швы, и ещё на своей боли сосредотачиваются, и тогда надо искать подход. К каждому из них очень важен этот самый подход, необходимо искать слова и обязательно их находить. Я же слушаю, запоминая непростую науку.
– Взрослые многое понимают, – объясняет тётя Лена, – а с детьми так выходит не всегда. В этом уже и наша работа…
Сегодня у нас субботний день, а завтра я уже и с Алексеем встречусь. Неделя прошла как-то совсем быстро, незаметно даже. Да и то – я утром в больницу, вечером из больницы, совсем уже обессилев, как мне кажется. При этом я страшно счастливая из-за своей работы, поэтому и не страшно. Интересно, куда мы пойдём с Алексеем в воскресный день?
Вчера дождик был небольшой и похолодало, а сегодня уже теплынь, но плащ всё равно со мной, потому что утром свежо очень. И хотелось бы в такую погоду просто на улице погулять, но больница мне важнее, только и успеваю ухватить виды города через окно. Постепенно влюбляюсь я в Ленинград. Не знаю, отчего так происходит, но всё роднее он ощущается с каждым днём.
А ещё, конечно, Алексей… Почему-то даже о московских подругах я так много не думаю, как о нём. Отчего со мной такое происходит, не могу сказать, а папа предлагает не спешить с выводами, а лишь смотреть, что будет дальше. Папка очень умный, и ему совершенно точно виднее, поэтому я решаю поступить именно так, как он советует.
– Ну-ка, пойдём со мной, – зовёт меня тётя Лена. – Покажу тебе ещё кое-что.
Я, уже привыкнув к тому, что она просто так ничего не говорит, оставляю заполнение журнала наблюдений – все измерения карандашом написаны, и я их просто пером обвожу, чтобы было красиво, потому что в медицине аккуратность очень важна и неважных дел просто не существует. Особенно в хирургии необходимо быть всегда аккуратной и внимательной.
Тётя Лена ведёт меня в приёмный покой. Здесь я уже была третьего, кажется, дня, поэтому всех и знаю. Обычно здесь товарищ Иванова неотлучно находится – она медицинская сестра приёмного отделения, а вот врачи далеко не всегда. Интересно, что же мне хочет показать моя строгая, но очень добрая учительница? Я недоумеваю, но молчу, уже выучив простую истину: всё покажут и расскажут.
И вот открываются задние двери приёмного покоя, сразу же впуская двоих санитаров, несущих носилки. Тётя Лена останавливает меня, позволяя рассмотреть, как несут, как перекладывают, при этом она молчит, а я просто внимательно наблюдаю, замечая приёмы, которыми санитары пользуются.
– Карета скорой помощи, – объясняет она мне наконец, – доставила пациентку с болями. Что сказать можешь?
– На животе лежит, – замечаю я. – Головой упирается, значит…
– Ну-ка, ну-ка, – слышу я мамин голос позади.
– С желудочно-кишечным трактом проблема, да? – не очень уверенно произношу я, припоминая прочитанное только вчера перед сном.
– Да, доченька, – улыбается мама, не забыв погладить меня по косынке, а затем уверенно движется вперёд, мимо нас. – Срочно в палату поднять! – жёстко приказывает она.
Читать мне приходится очень много, каждый вечер я читаю учебники и, хотя ещё не всё понимаю, но уже могу сказать, где примерно проблема. Получается, всё, что я с детства от мамы слышала, что в книгах её читала, оно никуда не делось, запомнившись. Правда, очень часто я не знаю правильного ответа, но продолжаю учиться, а Константин Давыдович меня хвалит, говоря, что из меня хороший врач получится. Радуюсь я этому очень… Ой, а вот и он.
– Что скажешь? – интересуется мой учитель у тёти Лены.
– Запоминает быстро, ошибок мало, с понедельника поставлю на перевязки, – сжато отвечает та. – Поначалу баба Вера присмотрит, а потом и сама справляться начнёт.
– Молодец, – кивает Константин Давыдович. – Пойдём-ка…
Баба Вера – легенда. Она санитарка в пожилом возрасте, но очень мудрая, и всё-всё знает. А ещё она всегда слова правильные находит и для пациентов, и для медсестёр, и для меня тоже, когда что-то не выходит сразу… Всего неделю я в больнице работаю и учусь, а кажется, всю жизнь, отчего так?
Что сейчас будет, я очень хорошо понимаю – испытание от учителя моего. Он устраивает эти экзамены всегда неожиданно и нестандартно, его будто и не волнует теория, а вот практика – практика да. Так что сейчас он что-то придумал интересное, и я даже предположить не могу, что именно. Учитель молчит, не говорит ничего, я же иду за ним, просто умирая от любопытства, хоть и зная – просто не будет.
Кажется мне в эти дни, полные потоков выливающихся на меня знаний и работы в отделении, что весь мир внезапно пропал, в нём остались лишь мама, папа и… Алексей.
***
За обедом и медицинские сёстры присутствуют, они делятся новостями из газеты, которую я только после работы увижу, поэтому я с большим интересом прислушиваюсь, ухватывая, правда, лишь отдельные фразы. Я ещё под впечатлением только что испытанного. Кажется, учитель решил мне «шоковую терапию», как это мама называет, сделать. Я понимаю этот термин так: нагрузить максимально и посмотреть, что будет.
– Завтра первая экскурсия в Москву состоится, – произносит товарищ Иванова. – Говорят, самолётом повезут прямо утром, а вечером вернут.
А я задумываюсь. Вот сказали бы мне: или экскурсия, или встреча с Алексеем – что бы я выбрала? И вот так задумавшись, понимаю что. Каким-то важным он мне, по-моему, становится, и совершенно необъяснимо. Надо будет, наверное… Хотя нет, папа же сказал, что торопиться нельзя, значит, не буду.
– Двадцать пятого выпускной спектакль, – замечает незнакомая мне санитарка, чуть постарше меня. – Старшая сестрёнка танцевать будет.
Наверное, красиво будет, но я работаю до вечера, так что потом когда-нибудь, наверное. Ой, надо же в комитет комсомола зайти, спросить, нет ли для меня поручений. Надо потихоньку втягиваться, ведь и об общественной жизни забывать не следует, а то какая я буду комсомолка?
– А вчера, оказывается, гроза была, а мы всё пропустили, – хихикают медицинские сёстры.
– Поздновато она в этом году, – замечает тётя Лена. – Обычно-то в мае, а тут вона как…
Конечно, всё пропустили, особенно я – спала без задних ног. Впрочем, чего я в той грозе не видела? А вот испытание, которое мне пришлось пройти, во мне что-то изменило всё же. Мёртвое тело я видела впервые, да и лекцию о том, как отделять живое от мёртвого, выслушала. Пока я показывала свои знания, представляла, что передо мной кукла лежит. Плакать я дома буду, потому что очень это, на самом деле, страшно, когда поздно.
Мальчик восьми лет терпел боль, никому не говорил по своим каким-то очень важным причинам. Родители его почему-то поднявшейся температуры не заметили, и начался перитонит. Просто поздно оказалось для него, спасти уже нельзя было, и от этого больно где-то внутри. Мама сказала, что рано пока мне показывать эту сторону медицины, но выстояла я хорошо, значит… Значит, предстоит ещё много учёбы.
– Лерку в морг таскали, на вскрытие, – мягко произносит баба Вера, ласково глядя на меня. – Справилась наша девочка, хоть и трудно было, да?
– Я представляла, что это кукла, – признаюсь ей под понимающим взглядом, – а то бы расплакалась.
– Неправильно это, баб Вера, – вздыхает тётя Лена. – Хоть и виднее ему, но неправильно.
– Учителю виднее, – вздыхаю я.
На самом деле, именно сегодня я увидела, что будет, если кто-то ошибётся, неважно кто. Мне Константин Давыдович не органы показал, а последствия небрежности, вот что он мне продемонстрировал. Именно сегодня, чтобы у меня было время в себя прийти и решить. Но ничего решать не требуется. Я для себя всё давно решила, так что просто запомню. Хирургу придётся с живым телом работать и ни в коем случае не ошибаться, поэтому он прав.
После обеда мне нужно пройти по палатам, проверить соблюдение тихого часа, всё записать в журнал, а затем учитель ещё что-нибудь придумает. На улице тепло, цветочный запах заплывает в окно, у которого я застываю, глядя на проспект, по которому ездят автомобили и трамваи. Кое-где можно и извозчика увидеть ещё. Зелень расцветает повсюду, и небо над этим великолепием синеет. Вот бы и завтра хорошая погода была… Так хочется погулять среди радостных по случаю воскресного дня людей.
С трудом оторвавшись от окна и поправив марлю, продолжаю свой поход с журналом, отмечая в нём ситуацию в отделении. Мой труд невелик, но очень важен, потому что все эти сведения затем в историю болезни ложатся, чтобы быть запечатлёнными навсегда. А история болезни – строго необходимая для любого врача вещь, это я уже выучила.
– А вот и Валерия Георгиевна, – слышу я улыбку в голосе учителя. – Ну что, не обижаешься на меня за экскурсию?
– Нет, Константин Давыдович, – разворачиваюсь я к нему. – Я поняла.
