И я внимательно смотрю, ощущая себя как-то совершенно необычно. Скоро и я так смогу, обязательно. Я вижу соответствия между тем, что я читала в книге, и работой медицинских сестёр, и это мне очень помогает запомнить. Хорошо понимая, что у них огромная просто практика, я заучиваю последовательность движений, решив повторить дома на себе.
— Стоп, — командует тётя Лена. — Время обеда, пойдём-ка, — она манит меня пальцем. — Питаться надо вовремя.
Я более чем согласна, к тому же и мама так говорит, а значит, это правильно. Вместе с тем и мне есть уже хочется, потому иду, куда мне показывают. Оказывается, питаться мне предстоит вместе со старшей группой детей, что вызывает их искреннее удивление. Но тут один из пациентов узнаёт меня, рассказывая другим, что я «докторша». И хотя это не так, но мне становится тепло на душе, будто моя мечта исполнилась.
Я конечно, осознаю, что до исполнения мечты ещё много-много лет, но сейчас мне очень комфортно. Пожалуй, в больнице я себя как дома чувствую, очень уж люди здесь хорошие. В Москве я была для них больше пациенткой, а здесь коллега, потому что так Константин Давыдович сказал.
Ну а после обеда начинается учёба. Со мной рядом садится тётя Лена и начинает объяснять, какая повязка для чего нужна и как её правильно накладывать. Возражать я и не пытаюсь, ведь учитель распоряжение дал, значит, надо его исполнять. Это мне как раз объяснять нужды нет, я очень хорошо знаю, что такое «надо».
Жизнь больничная
«Здравствуй, Ленка!
Очень рада была твоему письму. Представляешь, почтальон мне его вручила прямо перед отъездом на работу! Правда, прочитать я смогла лишь в обеденный перерыв, потому что учёба моя очень интенсивная. А ещё…»
Я постепенно втягиваюсь, мне даже позволяют перевязывать несложные швы. Привыкаю к дезинфекции их, приучаюсь уговаривать детей, которым это совсем не нравится. А ещё тётя Лена учит меня маленьким хитростям — бинт в кармане халата, например. Хоть сначала я не понимаю зачем, но один случай всё ставит на свои места.
Это происходит во время кормления младших, которое мне уже доверяют. Санитарки меня как дочку принимают, окружая заботой и своей добротой, поэтому учат даже, как правильно кормить, чтобы ребёнок не подавился, например, или не поранился. Так вот, я кормлю девочку Варю, которая прерывисто дышит — боли ещё не угасли, а много порошков ей просто нельзя, когда раздаётся вскрик.
— Что случилось? — вскакиваю я.
— Сиди корми, — строго произносит тётя Лена, наблюдавшая за тем, как у меня получается.
Она отправляется к залившемуся слезами мальчишке, отбрасывая одеяло. И тут я вижу кровь, сразу же переместившись, чтобы Варя не видела, но и так, чтобы видеть происходящее. Вот тут я понимаю, зачем нужен бинт в кармане: тётя Лена молниеносно останавливает кровь, попросив кого-то из санитарок за доктором сходить.
— Это кое-кто себе шов расчесал, — мягким голосом сообщает она явно мне. — Такое бывает, и нервничать не нужно. Уже всё остановилось, сейчас и доктор придёт.
Я хорошо понимаю, что в таком случае сама бы растерялась, но продолжаю кормить Варю. Просто представив, что это красные чернила, быстро успокаиваюсь, унимая уже было появившееся головокружение. Тут приходит доктор, и пациента забирают, а я продолжаю кормить ребёнка, хваля её при этом.
— Умница, Варя, хорошо кушает, — ласково улыбаюсь я ей, и вот кажется мне, что даже её боль отступает.
Затем меня хвалит и тётя Лена, рассказывая о том, что дети, бывает, расцарапывают швы, и ещё на своей боли сосредотачиваются, и тогда надо искать подход. К каждому из них очень важен этот самый подход, необходимо искать слова и обязательно их находить. Я же слушаю, запоминая непростую науку.
— Взрослые многое понимают, — объясняет тётя Лена, — а с детьми так выходит не всегда. В этом уже и наша работа…
Сегодня у нас субботний день, а завтра я уже и с Алексеем встречусь. Неделя прошла как-то совсем быстро, незаметно даже. Да и то — я утром в больницу, вечером из больницы, совсем уже обессилев, как мне кажется. При этом я страшно счастливая из-за своей работы, поэтому и не страшно. Интересно, куда мы пойдём с Алексеем в воскресный день?
Вчера дождик был небольшой и похолодало, а сегодня уже теплынь, но плащ всё равно со мной, потому что утром свежо очень. И хотелось бы в такую погоду просто на улице погулять, но больница мне важнее, только и успеваю ухватить виды города через окно. Постепенно влюбляюсь я в Ленинград. Не знаю, отчего так происходит, но всё роднее он ощущается с каждым днём.
А ещё, конечно, Алексей… Почему-то даже о московских подругах я так много не думаю, как о нём. Отчего со мной такое происходит, не могу сказать, а папа предлагает не спешить с выводами, а лишь смотреть, что будет дальше. Папка очень умный, и ему совершенно точно виднее, поэтому я решаю поступить именно так, как он советует.
— Ну-ка, пойдём со мной, — зовёт меня тётя Лена. — Покажу тебе ещё кое-что.
Я, уже привыкнув к тому, что она просто так ничего не говорит, оставляю заполнение журнала наблюдений — все измерения карандашом написаны, и я их просто пером обвожу, чтобы было красиво, потому что в медицине аккуратность очень важна и неважных дел просто не существует. Особенно в хирургии необходимо быть всегда аккуратной и внимательной.
Тётя Лена ведёт меня в приёмный покой. Здесь я уже была третьего, кажется, дня, поэтому всех и знаю. Обычно здесь товарищ Иванова неотлучно находится — она медицинская сестра приёмного отделения, а вот врачи далеко не всегда. Интересно, что же мне хочет показать моя строгая, но очень добрая учительница? Я недоумеваю, но молчу, уже выучив простую истину: всё покажут и расскажут.
И вот открываются задние двери приёмного покоя, сразу же впуская двоих санитаров, несущих носилки. Тётя Лена останавливает меня, позволяя рассмотреть, как несут, как перекладывают, при этом она молчит, а я просто внимательно наблюдаю, замечая приёмы, которыми санитары пользуются.
— Карета скорой помощи, — объясняет она мне наконец, — доставила пациентку с болями. Что сказать можешь?
— На животе лежит, — замечаю я. — Головой упирается, значит…
— Ну-ка, ну-ка, — слышу я мамин голос позади.
— С желудочно-кишечным трактом проблема, да? — не очень уверенно произношу я, припоминая прочитанное только вчера перед сном.
— Да, доченька, — улыбается мама, не забыв погладить меня по косынке, а затем уверенно движется вперёд, мимо нас. — Срочно в палату поднять! — жёстко приказывает она.
Читать мне приходится очень много, каждый вечер я читаю учебники и, хотя ещё не всё понимаю, но уже могу сказать, где примерно проблема. Получается, всё, что я с детства от мамы слышала, что в книгах её читала, оно никуда не делось, запомнившись. Правда, очень часто я не знаю правильного ответа, но продолжаю учиться, а Константин Давыдович меня хвалит, говоря, что из меня хороший врач получится. Радуюсь я этому очень… Ой, а вот и он.
— Что скажешь? — интересуется мой учитель у тёти Лены.
— Запоминает быстро, ошибок мало, с понедельника поставлю на перевязки, — сжато отвечает та. — Поначалу баба Вера присмотрит, а потом и сама справляться начнёт.
— Молодец, — кивает Константин Давыдович. — Пойдём-ка…
Баба Вера — легенда. Она санитарка в пожилом возрасте, но очень мудрая, и всё-всё знает. А ещё она всегда слова правильные находит и для пациентов, и для медсестёр, и для меня тоже, когда что-то не выходит сразу… Всего неделю я в больнице работаю и учусь, а кажется, всю жизнь, отчего так?
Что сейчас будет, я очень хорошо понимаю — испытание от учителя моего. Он устраивает эти экзамены всегда неожиданно и нестандартно, его будто и не волнует теория, а вот практика — практика да. Так что сейчас он что-то придумал интересное, и я даже предположить не могу, что именно. Учитель молчит, не говорит ничего, я же иду за ним, просто умирая от любопытства, хоть и зная — просто не будет.
Кажется мне в эти дни, полные потоков выливающихся на меня знаний и работы в отделении, что весь мир внезапно пропал, в нём остались лишь мама, папа и… Алексей.
***
За обедом и медицинские сёстры присутствуют, они делятся новостями из газеты, которую я только после работы увижу, поэтому я с большим интересом прислушиваюсь, ухватывая, правда, лишь отдельные фразы. Я ещё под впечатлением только что испытанного. Кажется, учитель решил мне «шоковую терапию», как это мама называет, сделать. Я понимаю этот термин так: нагрузить максимально и посмотреть, что будет.
— Завтра первая экскурсия в Москву состоится, — произносит товарищ Иванова. — Говорят, самолётом повезут прямо утром, а вечером вернут.
А я задумываюсь. Вот сказали бы мне: или экскурсия, или встреча с Алексеем — что бы я выбрала? И вот так задумавшись, понимаю что. Каким-то важным он мне, по-моему, становится, и совершенно необъяснимо. Надо будет, наверное… Хотя нет, папа же сказал, что торопиться нельзя, значит, не буду.
— Двадцать пятого выпускной спектакль, — замечает незнакомая мне санитарка, чуть постарше меня. — Старшая сестрёнка танцевать будет.
Наверное, красиво будет, но я работаю до вечера, так что потом когда-нибудь, наверное. Ой, надо же в комитет комсомола зайти, спросить, нет ли для меня поручений. Надо потихоньку втягиваться, ведь и об общественной жизни забывать не следует, а то какая я буду комсомолка?
— А вчера, оказывается, гроза была, а мы всё пропустили, — хихикают медицинские сёстры.
— Поздновато она в этом году, — замечает тётя Лена. — Обычно-то в мае, а тут вона как…
Конечно, всё пропустили, особенно я — спала без задних ног. Впрочем, чего я в той грозе не видела? А вот испытание, которое мне пришлось пройти, во мне что-то изменило всё же. Мёртвое тело я видела впервые, да и лекцию о том, как отделять живое от мёртвого, выслушала. Пока я показывала свои знания, представляла, что передо мной кукла лежит. Плакать я дома буду, потому что очень это, на самом деле, страшно, когда поздно.
Мальчик восьми лет терпел боль, никому не говорил по своим каким-то очень важным причинам. Родители его почему-то поднявшейся температуры не заметили, и начался перитонит. Просто поздно оказалось для него, спасти уже нельзя было, и от этого больно где-то внутри. Мама сказала, что рано пока мне показывать эту сторону медицины, но выстояла я хорошо, значит… Значит, предстоит ещё много учёбы.
— Лерку в морг таскали, на вскрытие, — мягко произносит баба Вера, ласково глядя на меня. — Справилась наша девочка, хоть и трудно было, да?
— Я представляла, что это кукла, — признаюсь ей под понимающим взглядом, — а то бы расплакалась.
— Неправильно это, баб Вера, — вздыхает тётя Лена. — Хоть и виднее ему, но неправильно.
— Учителю виднее, — вздыхаю я.
На самом деле, именно сегодня я увидела, что будет, если кто-то ошибётся, неважно кто. Мне Константин Давыдович не органы показал, а последствия небрежности, вот что он мне продемонстрировал. Именно сегодня, чтобы у меня было время в себя прийти и решить. Но ничего решать не требуется. Я для себя всё давно решила, так что просто запомню. Хирургу придётся с живым телом работать и ни в коем случае не ошибаться, поэтому он прав.
После обеда мне нужно пройти по палатам, проверить соблюдение тихого часа, всё записать в журнал, а затем учитель ещё что-нибудь придумает. На улице тепло, цветочный запах заплывает в окно, у которого я застываю, глядя на проспект, по которому ездят автомобили и трамваи. Кое-где можно и извозчика увидеть ещё. Зелень расцветает повсюду, и небо над этим великолепием синеет. Вот бы и завтра хорошая погода была… Так хочется погулять среди радостных по случаю воскресного дня людей.
С трудом оторвавшись от окна и поправив марлю, продолжаю свой поход с журналом, отмечая в нём ситуацию в отделении. Мой труд невелик, но очень важен, потому что все эти сведения затем в историю болезни ложатся, чтобы быть запечатлёнными навсегда. А история болезни — строго необходимая для любого врача вещь, это я уже выучила.
— А вот и Валерия Георгиевна, — слышу я улыбку в голосе учителя. — Ну что, не обижаешься на меня за экскурсию?
— Нет, Константин Давыдович, — разворачиваюсь я к нему. — Я поняла.
— Умница ты у нас, — он действительно очень по-доброму улыбается. — Ну пойдём, крючки разбирать будем.
— Спасибо! — радуюсь я.
«Крючки разбирать» — это означает разбираться в сложном хирургическом инструментарии и слушать учителя, рассказывающего о каждом предмете. Не только о том, как называется и для чего нужен, но и историю, с ним связанную. Константин Давыдович множество этих историй знает. У каждого крючочка, ножа, ворота есть и имя, и история целая. И слушать учителя можно хоть весь день.
А за окном поют птицы, совсем меня не отвлекая, потому что Константин Давыдович же рассказывает! При этом ещё и книги с собой даёт, живописуя просто сказочное будущее, в которое обязательно однажды вступит хирург Суровкина-младшая. И я очень хочу, чтобы именно так и было, для чего сделаю всё, что в моих силах.
— К комсомольцам… — в ответ на мой вопрос, учитель на мгновение задумывается. — Советую зайти к ним во вторник, как раз будет заседание бюро. Заодно и решат, куда тебя пристроить, хотя тебе и так хватит нагрузки. Нет ничего важнее, чем спасать детские жизни.
Решив послушаться его, оставляю этот вопрос на будущую неделю, а пока бросаю взгляд на часы, что над дверью в кабинет висят. Скоро уже и домой… Наверное, упрошу маму разрешить мне пешком отправиться… Или нет? Как будет лучше — сейчас прогуляться или отдохнуть хорошенько перед завтрашним днём, в котором обязательно будет солнце и тепло. И Алексей…
Вот бы его спросить, отчего мои мысли всё к нему возвращаются? Но не решусь я, наверное… Надо обязательно с папкой поговорить, он точно знает, как мне себя правильно с Алексеем вести, потому что я теряюсь. Вот что со мной такое, будто мальчишек никогда не видела! Сержусь на себя, конечно, даже очень, но при этом всё равно думаю о нём, особенно улыбка его вспоминается…
— Иди-ка отдыхать, — улыбается мне учитель. — И чтобы в понедельник с новыми силами готова была!
— Обязательно! — я вскакиваю, уже готовая переодеваться и домой. — Спасибо, учитель!
— Иди уже, — его улыбка кажется мне сейчас на папину похожей, очень она понимающая.
И я, конечно же, иду собираться, снимать и сдавать на мойку халат, да и косынку. Затем надо подождать маму, и… домой!
Тот самый день
«Здравствуй, Венька!
Спасибо за письмо, мне было очень приятно. Устроилась я очень даже хорошо, работаю в больнице, меня заведующий отделением товарищ Аглинцев в личные ученицы взял! В общем, смело иду по выбранному пути! Очень рада за тебя, что поступил, ведь ты очень мечтал…»
Вскакиваю я отчего-то даже до будильника, но не успеваю приступить к зарядке, когда слышу странные звуки из коридора. Выскочив за дверь прямо так, в трусах и майке, я вижу папу. С хмурым видом он затягивает ремень, явно собираясь на выход. Но как же так, воскресный же день?
— Папа, что случилось? — подскакиваю я к нему.
— В часть вызвали, — отвечает он, погладив по голове, как в детстве, а затем уже и улыбается, — так что хорошей прогулки.
С улицы доносится звук длинного требовательного сигнала, папа надевает фуражку и выскакивает за дверь, оставив меня ошарашенно хлопать глазами. Придя тем не менее в себя, я отправляюсь заниматься обычными делами — зарядкой и умыванием. В прошлый раз, когда его вот так сдёргивали в воскресный день, мы переехали, но мне не хочется этого. Очень я из Ленинграда уезжать не хочу, потому что полюбила уже город.
— Папу вызвали… — сообщаю я маме, закончив с душем и натянув на себя любимое платье.
Она уже хлопочет на кухне, заканчивая готовить завтрак. В чёрной тарелке репродуктора негромко играет музыка, бодрая, как и положено. С улицы радостно светит солнце, и лёгкий ветерок колышет шторы. Всё кажется вокруг таким спокойным, отчего папин вызов выглядит… странным.
— Случилось у них что-то, — отвечает она, пожав плечами, но я вижу в её глазах тревогу. — Давай к столу. Вечером совершенно точно узнаем.
— Да, — киваю я, усаживаясь, ведь она права.
За завтраком я как-то очень быстро выбрасываю из головы произошедшее утром, потому что во мне зреет предвкушение встречи с Алексеем. Запавший мне в душу курсант, о котором я думаю уже неделю, вызывает странные эмоции. По крайне мере, ранее никогда не испытанные. Вот вечером надо будет позаниматься ещё, а сейчас уже пора скоро будет.
— Не спеши, — говорит мне мама, глядя с улыбкой, на сцену «дочка всасывает кашу». — Никуда твой Алексей не денется, да и тебе больше часа ещё.
— И ничего он не мой! — возмущаюсь я, но она не отвечает, продолжая есть.
— Почувствуешь головокружение — посиди, — напоминает мне мама. — Хоть и не должно уже быть, но акклиматизация нам планы подкорректировала.
— Да, мамочка! — киваю я, заканчивая с завтраком.
Кажется мне отчего-то, что сегодняшний день каким-то особенным будет. Может, это от предвкушения встречи с Алексеем, или оттого, что папу вызвали, точно не скажешь, но есть у меня ощущение некоторой необычности. Или чудесности?
Улыбаясь, я заканчиваю с одеждой, решив взять кофточку, а не плащ, а мама, что интересно, совсем не возражает. Наверное, тепло будет, прямо как вчера, а может, и ещё теплее, лето всё-таки. Должно же оно и в Ленинград прийти? Ой, время.
— Я побежала, — сообщаю маме, поцеловав её в щёку на прощанье.
— Хорошей прогулки, — улыбается она мне, провожая до дверей.
Легко соскочив по ступенькам, оказываюсь на улице. Не сказать, чтобы жарко было, но солнце припекает по чуть-чуть, возможно, поэтому я решаю пройтись пешком, а затем уже на трамвае до Дома книги добраться. Наверное, сегодня на проспекте много людей будет, воскресный же день.
Двинувшись уже знакомым маршрутом, иду неспешно, ведь времени ещё очень много, а сердце будто ждёт чего-то необычного, и душа прямо сжимается, хотя никаких поводов к этому нет, даже странно такое моё состояние. Вечером буду маму расспрашивать, отчего такие ощущения могут быть…
Вот и трамвай, сейчас он меня быстро до места домчит, а если долго ждать надо будет, то я, наверное, в сам Дом книги зайду… Интересно, а он открыт в этот день или нет? Всё равно же дома сидеть до нужного времени никаких сил не было, так что нечего и переживать. С этими мыслями я вскакиваю в уже знакомый номер, сразу же оплатив проезд, но далеко не ухожу, чтобы остановку свою не пропустить, город я всё же не очень хорошо знаю.
Вот и ориентир — музей атеизма, значит, мне выходить уже пора. Не глядя по сторонам, смещаюсь к дверям и, стоит им открыться, шагаю наружу. Дом книги, по-моему, не узнать невозможно, навсегда запомнился он мне. Это книжный магазин, причём Ленка говорит, что самый лучший. Надо будет разок сюда заскочить да посмотреть, что там продают. Книга — лучший друг человека, его проводник к знаниям. Ой…
Несмотря на то, что я явно раньше приехала, у самого Дома книги вижу рослого моряка. И вот кажется мне, что это Алексей, хоть и лица его ещё не различаю. Но это точно он — так мне говорит тёплый комочек, внезапно оживший где-то внутри. Совершенно я не понимаю своей на него реакции, но в этот момент, неспешно идя к месту нашей встречи, я отпускаю свои мысли. Вокруг слышен смех, какие-то обрывки разговоров, а я иду, улыбаясь. И кажется мне, что весь Ленинград улыбается вместе со мной.
— Здравствуйте, Валерия, — первым здоровается шагнувший мне навстречу моряк.
— Здравствуйте, Алексей, — улыбаюсь я ему и вдруг, презрев все свои планы, с ходу бухаю: — А давайте на ты?
— А давай, — сразу же перестраивается он. — Погуляем?
— Да, — киваю я, отчего-то слегка смутившись.
Он совсем не изменился с прошлого раза, такой же — в отглаженной форме, в бескозырке, и улыбка у него всё та же. Уцепившись за его локоть и даже не подумав, насколько это прилично вот так, сразу, я уже готова идти. И вот он ведёт меня по улице… Мне это так нравится, что его вопрос я чуть не пропускаю, но нахожу в себе силы сосредоточиться.
— А ты родилась в Ленинграде? — интересуется Алексей.
— Нет, что ты, — улыбаюсь я. — Я и города почти не знаю, — вздохнув, рассказываю свою короткую историю: — Мы сюда переехали, потому что папу перевели. Он военлёт у меня, командир эскадрильи. А ты?
— А я родился в Ленинграде, — он замолкает на некоторое время, будто не желая продолжать, но заканчивает: — Родители недавно совсем погибли.
