Юлия Арниева "Харчевня «Три таракана» история основания вольного города"

– Здесь пусто, – прошептала я. – И мертво.

Воспоминание о моей кухне в «Трёх тараканах» накрыло волной такой острой тоски, что перехватило горло и защипало глаза.

Там было тепло. Там пахло хлебом, жареным луком и пряными травами. Там «Толстяк Блин» уютно пыхтел в углу, покачивая латунным шариком на макушке. Там «Полоскун» звенел тарелками и возмущённо булькал, если я забывала вовремя добавить мыльный раствор. Там «Жук-Крошитель» деловито цокал своими дисками, превращая горы овощей в аккуратные кубики.

Там каждый угол был пропитан жизнью, движением, тихой механической болтовнёй моих помощников.

А здесь… Здесь была пустота. Стены давили со всех сторон, словно пытаясь раздавить. Тишина звенела в ушах фальшивой нотой.

Я закрыла глаза и попыталась почувствовать дом так, как чувствовала харчевню. Потянулась своим даром…и... ничего.

Дом молчал. Никаких скрытых механизмов, никаких техномагических печатей, никакого намёка на то, что здесь когда-то жило что-то, кроме пауков и сырости.

Просто старые камни. Просто пыль. Просто холод.

– Ладно, – сказала я громко, прогоняя наваждение. В конце концов, я пережила смерть, переселение души и пробуждение древнего голема. Неужели меня сломает какой-то пыльный дом? – Тара, проверь окна, нужно впустить хоть немного воздуха и света. Лукас, ищи кухню. Если там есть очаг, мы спасены.

Через час мы осознали масштаб катастрофы.

Кухня нашлась в полуподвале, для этого пришлось спуститься по каменной лестнице, такой крутой и скользкой, что я дважды чуть не свернула себе шею.

Это было огромное помещение с низким сводчатым потолком, каменным полом и гигантским камином, в который можно было загнать целого быка. Или всю нашу компанию разом.

Но дымоход был забит, стоило Лукасу сунуть туда голову, как на него обрушился водопад сажи, перьев и что-то подозрительно похожее на мумифицированную ворону.

– Фу-у-у! – завопил мальчик, выскакивая из камина. Его лицо было чёрным, как у трубочиста, а в волосах застряли веточки и пух. – Там… там гнездо! И оно мёртвое! Очень мёртвое!

Тара отодвинула его в сторону, задрала голову и заглянула в чёрный зев дымохода.

– Гнездо, говоришь? – она хмыкнула. – Подумаешь, гнездо. Видала я дымоходы и похуже.

Не дожидаясь ответа, она скинула плащ, закатала рукава и полезла в камин. Послышалась возня, глухие удары, ругательства на орочьем, судя по интонации, весьма цветистые.

– В клане, – её голос доносился откуда-то из трубы, – в нашем доме…если дымоход забивался… или чисти, или задохнёшься к утру. Меня мать научила, когда мне было меньше, чем этому. – Ещё удар, грохот, облако сажи вырвалось из камина. – А ну пошла, тварь!

Что-то рухнуло вниз: ком веток, перьев, какой-то трухи. За ним посыпалась сажа. Тара вылезла наружу чёрная с головы до ног, скалящаяся во весь рот.

– Готово. Теперь потянет.

Она отряхнула руки, подняв облачко сажи, и огляделась.

– Где тут можно умыться?

Мы с Лукасом переглянулись. В углу кухни торчала сложная система труб с кранами, явно попытка какого-то мага или инженера соорудить водопровод. В прошлой жизни я бы сказала: «О, сантехника!» и вызвала бы мастера.

Здесь мастера не было.

Я повернула один из вентилей. Трубы издали утробный вой, затряслись, как припадочные, выплюнули струю ржавой жижи, которая забрызгала мне весь подол платья, и замолчали.

В прошлой жизни такое случалось в старых хрущёвках. Обычно после этого приходилось звать слесаря дядю Васю, который долго ругался, потом что-то бил молотком, а потом выставлял счёт размером с месячную зарплату. Дядя Вася мне сейчас не помешал бы.

Дров тоже не было. Только куча гнилых досок в углу, покрытых плесенью и чем-то липким, о природе которого я предпочла не думать. Гореть они будут, если вообще загорятся, с таким дымом и вонью, что мы задохнёмся раньше, чем согреемся.

– Значит, так, – подвела итог Тара, вытирая перепачканное сажей лицо Лукаса подолом своего плаща. – Мыться нечем. Греться нечем. Есть… – она заглянула в наши дорожные мешки и скривилась, – сухари, которым сто лет, и вяленое мясо, которое по вкусу напоминает подошву сапога. На один раз хватит. Если не подавимся.

– Сорен обещал привезти всё вечером, – напомнила я, пытаясь сохранить остатки оптимизма.

– Вечер через четыре часа, – заметила орчанка. – А температура здесь падает с каждой минутой. Этот проклятый камень высасывает тепло.

Я подошла к камину. Чёрная, закопчённая пасть смотрела на меня с равнодушием, присущим только очень старым и очень мёртвым вещам.

В харчевне у меня было «Сердце» – моя умница-печь, отзывчивая и тёплая. Я клала руку на её медную панель, представляла огонь, и она вспыхивала послушно, как верный пёс, виляющий хвостом. Мы понимали друг друга без слов.

Здесь передо мной была груда кирпичей. Груда равнодушных, холодных кирпичей.

– Лукас, – позвала я. – Помнишь, как мы разжигали огонь в пути? Ту технику, которую я тебе показывала. Попробуй.

Мальчик подошёл, сосредоточенный и серьёзный. Он вытянул руку к куче щепок, которые мы наломали из относительно сухого ящика, найденного в кладовке. Закрыл глаза. Нахмурился.

Я видела, как он напрягся. Как на его ладони начал формироваться маленький, дрожащий язычок пламени. Он старался. Очень старался. Лоб покрылся испариной, губы шевелились, беззвучно повторяя те слова, которым я его учила: «Река течёт спокойно… я контролирую, не она меня…»

– Давай, малыш, – шептала я. – Просто направь его. Ты можешь.

Огонёк сорвался с его пальцев, лизнул дерево… и погас. Жалобно, как задутая свеча. Дерево было слишком сырым. Магии мальчика не хватало, чтобы высушить и поджечь его одновременно.

Лукас всхлипнул и опустил руки. Плечи его затряслись.

– Не получается. Я слабый. Бесполезный.

– Ты не слабый и не бесполезный, – я обняла его, прижимая к себе. – Просто дрова плохие. Сырые, старые, противные. Даже лучший огневик с ними бы намучился. И дом… – я оглядела мрачные стены, – дом пока не понял, что мы друзья. Он ещё сопротивляется.

– А он поймёт? – Лукас поднял на меня глаза, полные надежды.

– Поймёт. Обязательно поймёт. Дома, они как люди. Сначала чужие и колючие, а потом привыкают и начинают любить.

Или не начинают, и тогда ты съезжаешь, проклиная всё на свете. Но это я добавила только мысленно.

– Или мы к нему привыкнем, – буркнула Тара, которая ходила по кухне и пинала пустые ящики с таким видом, будто они лично её оскорбили.

– Я пойду наружу, – сказала она наконец. – В том бурьяне должны быть сухие ветки. Наломаю.

Она ушла, громко топая сапогами по каменной лестнице.

Я осталась на кухне с Лукасом. Мы сидели на единственной относительно чистой лавке, найденной в углу, прижавшись друг к другу, как два воробья на морозе.

Мой взгляд блуждал по пустой кухне. По огромному дубовому столу, изрезанному ножами за века использования. По пустым полкам вдоль стен. По каменной раковине, покрытой известковым налётом. По мёртвому камину с его чёрной пастью.

– Мей? – тихо позвал Лукас, прерывая мои мрачные размышления.

– Да?

– А мы вернёмся? – он поднял на меня глаза, и в них плескалась такая тоска, что сердце сжалось. – В харчевню? К «Толстяку» и «Полоскуну»? Им там, наверное, скучно одним. Они ждут нас. И грустят.

Сердце кольнуло острой иглой.

– Они спят, Лукас. Глубоко спят. Они не чувствуют скуки и не грустят.

– Откуда ты знаешь? – он шмыгнул носом. – Может, им снятся сны. Про нас. Про то, как мы вместе готовили, и ты учила меня контролировать огонь, и Тара пела свои песни…

– Мы вернёмся, – сказала я, обнимая его крепче. – Обязательно. Это наш дом. А этот… этот просто место, где мы будем жить какое-то время. Работать. Строить что-то новое.

– А мне кажется, этот дом… он злой, – прошептал Лукас. – Он не хочет нас. Он хочет, чтобы мы ушли.

– Он не злой, – возразила я, хотя сама чувствовала то же самое. Стены давили. Холод пробирался под одежду. Темнота в углах казалась живой, наблюдающей. – Он просто… одинокий. Как старый пёс, которого выгнали на улицу и забыли. Он разучился доверять. Ему нужно время, чтобы снова научиться вилять хвостом.

– А если не научится?

– Тогда мы научим его. Мы умеем. Мы ведь уже приручили целую харчевню, правда?

Лукас слабо улыбнулся и кивнул.

Дверь распахнулась, и в кухню ввалилась Тара с охапкой веток в руках. Её волосы растрепались, на щеке алела царапина, но глаза сияли триумфом.

– Нашла! – выдохнула она, сбрасывая добычу на пол у камина. – Сухие, гореть будут отлично.

Мы сложили ветки в камине, после трудов Тары тяга появилась, и дым должен был уходить как положено.

– Давай, Лукас, – подбодрила я. – Ты справишься.

Мальчик кивнул, сосредоточился. Крошечная искра сорвалась с его пальцев и упала на сухой мох, который Тара предусмотрительно подложила под веточки. Мох затлел. Дымок потянулся вверх, в чёрное жерло дымохода. Затрещала первая веточка.

И пламя занялось. Жёлтое, весёлое, живое. Оно росло, лизало ветки, тянулось вверх, разгоняя тьму по углам. Тени отступили. Холод отступил. Каменные стены вдруг перестали казаться тюремными, они превратились в защиту, в укрытие.

Мы сгрудились вокруг огня, протягивая к нему замёрзшие руки. Тепло касалось ладоней, щёк, проникало внутрь, прогоняя зябкую пустоту.

– Надо бы осмотреть остальные комнаты, – сказала я, хотя вставать от огня не хотелось совершенно. – Найти, где будем спать…

– Успеется, – отрезала Тара. – Темнеет. Без света по этим коридорам шастать, ноги переломаем. Или на крысу наступим.

Она была права. За окнами густели сумерки, а свечей у нас не было. Только огонь в камине.

– Дождёмся Сорена, – решила я. – Он обещал привезти всё необходимое. Свечи, дрова, еду. Согреемся пока, а потом уже…

– А потом уже будем думать, – кивнула Тара и полезла во внутренний карман плаща за флейтой. Поднесла инструмент к губам и вскоре полилась тихая, протяжная, с лёгкой грустинкой мелодия.

Мелодия степей, бескрайних как небо. Ветра, который несёт запахи трав и свободы. Дорог, которые ведут к дому.

Звуки флейты наполнили огромную пустую кухню, отражаясь от каменных стен, вплетаясь в треск костра, танцуя вместе с тенями. И дом… дом словно прислушался.

Мне показалось, что тени в углах стали мягче. Что холод отступил ещё на шаг. Что камень вокруг нас будто бы вздохнул не враждебно, а скорее удивлённо. Словно впервые за долгие годы в нём зазвучала жизнь…

Глава 2

Огонь в камине догорал, превращаясь в рубиновые угли, когда наверху гулко загрохотал бронзовый молоток.

Тара оборвала мелодию на полуноте, и флейта исчезла в кармане так быстро, словно её и не было. А в руке орчанки уже блеснул нож, я даже не заметила, когда она успела его достать. Лукас вскинул голову с моего плеча и сонно заморгал, пытаясь понять, что происходит.

– Сидите здесь, – бросила Тара и бесшумно скользнула к лестнице, растворившись в темноте прежде, чем я успела возразить.

Несколько томительных секунд мы прислушивались к тишине. Угли потрескивали в камине, где-то в глубине дома мерно капала вода, и этот звук казался оглушительным в ночной тиши. Потом наверху скрипнула входная дверь, и я услышала голос, от которого сразу отлегло от сердца:

– Мей? Где вы?

Сорен.

– Здесь! – крикнул Лукас, вскакивая на ноги с такой прытью, будто и не клевал носом секунду назад. – На кухне! Внизу!

Мы поднялись по крутой лестнице, и мне приходилось придерживать Лукаса за плечо, хотя он нетерпеливо рвался вперёд, подпрыгивая на каждой ступеньке.

В холле было темно, только тусклый закатный свет сочился через приоткрытую входную дверь, но даже в этом полумраке я увидела, что Тара стоит чуть в стороне со всё ещё настороженной позой, хотя нож уже убран. А на пороге стоял Сорен.

За его спиной топтались двое солдат в форме городской стражи, пыхтя и переминаясь с ноги на ногу под тяжестью больших плетёных корзин и перевязанных верёвкой тюков. И от этих корзин по холлу расплывался такой запах, что рот мгновенно наполнился слюной, а желудок напомнил, что последний раз мы нормально ели ещё утром, в дороге.

Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.

– Заходи, – сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. – Что ты там стоишь на пороге?

Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.

– Не могу.

– В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.

– Башня не пропускает магов.

Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.

– Что? – переспросила я, решив, что ослышалась.

– Магов-стихийников, – уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. – Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.

Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл – прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и не существовало.

А Сорен остался снаружи.