Удар был точным и жестоким. Он вытащил из прошлого одно из самых ярких, самых сокровенных воспоминаний и швырнул его нам под ноги, на грязный паркет публичного унижения. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а потом бросилась обратно, обжигая щёки.
Артём рядом со мной напрягся. Он шагнул чуть вперёд, пытаясь заслонить меня.
– Добрый вечер, – сказал он ровным, но стальным голосом. – Марк Викторович. Мы виделись сегодня в офисе. Я Артём…
Марк медленно, с оскорбительной ленцой перевёл на него взгляд. Смерил с головы до ног, как нечто незначительное. На его лице промелькнуло притворное узнавание.
– Ах да. Лазарев, кажется? – он протянул руку для рукопожатия, но жест был полон снисхождения. – Вы тоже… любите театр? Или просто составляете компанию даме?
Эта фраза, брошенная небрежно, была пощёчиной. Она низводила Артёма до уровня нанятого эскорта. Я увидела, как дёрнулся желвак на его щеке, но он мужественно выдержал удар.
– Я люблю и театр, и компанию Карины, – спокойно ответил он, пожимая протянутую руку. – Мы давно собирались сходить именно на эту постановку.
– Какое совпадение, – протянул Марк, не отпуская его руки и чуть сжимая пальцы. Я видела, как побелели костяшки Артёма. – Мы с Ангелиной тоже. Правда, дорогая?
Блондинка, до этого молчавшая, одарила нас ленивым взглядом хищной кошки, которой принесли недостаточно свежую сметану.
– Я предпочитаю балет, – протянула она капризно, глядя на меня так, будто оценивала стоимость моего платья и пришла к выводу, что оно с распродажи. – Но Марк сказал, что сегодня будет… особенный спектакль. Теперь я понимаю, что он имел в виду.
Её взгляд был полон яда. Это была не просто ревность. Это была ненависть женщины, которая чувствует в другой соперницу, даже если та давно сошла с дистанции.
– Тебе идёт этот цвет, Рина, – снова заговорил Марк, полностью игнорируя обоих спутников. Его рука легла мне на талию, на обнажённый участок спины в вырезе платья. Лёгкое, мимолётное прикосновение, от которого по коже пробежал табун огненных мурашек. Моё тело, предатель, дёрнулось, откликаясь на его ласку. – Он подчёркивает огонь в твоих глазах. Помню…
Я резко шагнула назад, вырываясь из его обжигающего плена. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я заставила себя поднять на него глаза и улыбнуться. Улыбка получилась ледяной.
– Воспоминания – обманчивая штука, Марк. Они имеют свойство приукрашивать прошлое, – сказала я ровно, вкладывая в каждое слово весь холод Арктики. – Мне, например, тот вечер в Милане запомнился лишь тем, что у тенора был чудовищный акцент. А сейчас, если вы нас извините, мы бы хотели выпить кофе.
Я взяла Артёма под руку, разворачиваясь, чтобы уйти. Но голос Марка остановил меня.
– Одну секунду. Я просто хотел сказать, что рад видеть тебя счастливой, Рина. Правда рад. Лазарев, – он снова обратился к Артёму, и в его голосе зазвенела сталь, завёрнутая в бархат, – надеюсь, вы понимаете, какая ответственность на вас лежит. Карина – создание хрупкое. Её очень легко обидеть. Но ещё легче – разочаровать. Уверен, вы справитесь. В отличие от некоторых.
Это был прямой вызов. Угроза. И обещание. Он смотрел на Артёма, но говорил со мной. Он давал мне понять, что любой, кто встанет рядом со мной, автоматически становится его мишенью.
– Я справлюсь, – коротко ответил Артём. Его рука, которую я держала, была напряжена до предела.
– Что ж, не будем вам мешать, – Марк обнял Ангелину за талию, притягивая к себе. – Наслаждайтесь вторым актом. Говорят, финал в этой постановке особенно… кровавый. До завтра, Карина.
Он подмигнул мне. Дерзко, интимно, так, словно между нами не было никого. И они ушли, оставив за собой шлейф из дорогого парфюма, звенящего напряжения и руин нашего вечера.
Мы с Артёмом молча дошли до пустого столика у окна. Он ничего не сказал. Просто смотрел на меня, и в его глазах была смесь гнева, беспомощности и сочувствия.
– Прости, – выдохнула я, опускаясь на стул. – Тём, прости, я не должна была тебя в это втягивать.
– Это ты меня прости, – он сел напротив, его кулаки на столе были сжаты. – Я должен был сказать что-то ещё. Поставить его на место. Но он… он будто высасывает весь воздух из комнаты.
– Это его главный талант, – горько усмехнулась я. – Создавать вакуум, в котором все остальные задыхаются.
Звонок на второй акт прозвучал как сигнал к началу пытки. Мы вернулись в зал. Но теперь я знала, что он здесь. Я чувствовала его взгляд затылком. Прожигающий, собственнический. Вся страсть Кармен, вся трагедия Хозе на сцене превратились для меня в блёклый фон. Главный спектакль разыгрывался не там, а в этом зале. И я в нём была главной героиней, запертой в клетке чужой одержимости.
Я села в кресло, стараясь держаться как можно дальше от Артёма, чтобы не запятнать его своей токсичной историей. Свет погас, и занавес медленно пополз вверх, открывая сцену для второго акта. Но я не смотрела на сцену. Я смотрела в темноту зала, туда, где в одной из VIP-лож угадывался тёмный силуэт. И я знала, что он тоже не смотрит на сцену.
Он смотрел на меня.
ГЛАВА 7
КАРИНА
– Его взгляд – это физический вес. Он давит на плечи, на затылок, впивается под лопатки раскалёнными иглами. Я не вижу его, но я чувствую его каждой клеткой кожи. Он не смотрит на сцену, где Хозе в агонии страсти убивает свою Кармен. Он смотрит на меня.
Весь второй акт превратился в изощрённую пытку. Музыка Бизе, которая когда-то заставляла моё сердце замирать, теперь стала саундтреком к моему личному спектаклю ужасов. Я сидела в удобном бархатном кресле, идеально прямо, боясь пошевелиться. Моя улыбка, адресованная Артёму, казалась приклеенной к лицу. Я даже умудрялась кивать, когда он наклонялся и что-то шептал мне на ухо об оркестровке, но слова не долетали до моего сознания. Они разбивались о невидимую стену паники, которую воздвиг вокруг меня Марк.
Он сидел где-то там, в бархатной темноте VIP-ложи, как паук в центре своей паутины. И я была той самой мухой, что отчаянно бьётся в липких нитях, делая вид, что она просто танцует.
– Невероятная постановка, – сказал Артём, когда занавес рухнул вниз и зал взорвался овациями. Его глаза блестели от восторга. – Финал просто… до мурашек. Ты как?
«Я как загнанный зверь», – хотелось закричать мне. «Я хочу бежать отсюда, не оглядываясь».
– Потрясающе, – солгала я, заставляя себя аплодировать вместе со всеми. Ладони горели. – Ты был прав, это стоило увидеть.
Люди вокруг нас поднимались, медленно двигаясь к выходу. Шум, смех, шуршание платьев и программ. Обычная театральная суета, которая для меня сейчас звучала набатом. Каждый шаг к выходу приближал меня к нему. К неизбежной встрече. К продолжению этого кошмара.
– Я сейчас машину подгоню, она на подземной парковке, – сказал Артём, когда мы вышли в уже опустевшее фойе. – Подожди меня здесь, у колонны. Я мигом.
Он коснулся моего плеча – лёгкое, тёплое, дружеское прикосновение, которое сейчас ощущалось как клеймо. Я виновато улыбнулась и кивнула. Он ушёл, и я осталась одна. Одна посреди позолоты и хрусталя, под взглядами портретов великих оперных див прошлого. Они смотрели на меня с укором. Или мне так казалось.
Я прислонилась спиной к прохладному мрамору колонны, закрыв глаза на секунду. Просто чтобы перевести дух. Чтобы собрать в кулак остатки самообладания.
– Надеюсь, ты понимаешь, что ваш совместный вечер должен закончиться здесь и сейчас.
Его голос. Низкий, вкрадчивый, с той самой бархатной хрипотцой, от которой у меня когда-то подкашивались колени, а теперь хотелось бежать без оглядки. Он раздался у самого уха. Я не слышала, как он подошёл. Он всегда двигался бесшумно, как хищник.
Я резко открыла глаза и обернулась. Он стоял так близко, что я могла бы пересчитать тёмные ресницы. От него пахло дорогим парфюмом, виски и властью. Он был всё в том же безупречном смокинге, но без своей спутницы. Один на один. Охотник и добыча.
– А ты не слишком много на себя берёшь, Марк? – прошипела я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я заставила себя улыбнуться – фальшивой, светской улыбкой, предназначенной для посторонних глаз, которых, к счастью, почти не было. – Решать за меня, где и когда заканчиваются мои вечера? Это немного выходит за рамки твоих полномочий как моего начальника.
– Я не как начальник с тобой говорю, – его глаза потемнели, превратившись в два стальных омута. Он сделал ещё один крошечный шаг, вторгаясь в моё личное пространство, заставляя меня вжаться в колонну. – Я говорю как мужчина, который ненавидит, когда трогают его вещи.
– Я не вещь! – выплюнула я, чувствуя, как внутри закипает ярость. – Сколько раз тебе повторять?
– Повторяй, сколько хочешь. Мне даже нравится, как ты злишься, – его губы изогнулись в кривой усмешке. Он наклонился ближе, и его горячее дыхание коснулось моей щеки. – У тебя в глазах огоньки загораются. Такие же, как в ту ночь, когда ты бросила мне в лицо моё же кольцо. Я скучал по этим огонькам, Рина.
Он играл. Жестоко, изощрённо, зная, куда бить. Он смешивал настоящее и прошлое, работу и личное, превращая всё в ядовитый коктейль, которым пытался меня отравить.
– У тебя короткая память, – процедила я сквозь сжатые зубы, не отводя взгляда. – В ту ночь ты получил пощёчину. Хочешь повторения прямо здесь, на глазах у гардеробщицы?
– Не буди во мне зверя, Рина. Тебе не понравится, – его голос стал тихим, почти шёпотом, но в нём зазвенела неприкрытая угроза. – Я просто предупреждаю. Этот вечер окончен. Ты сейчас попрощаешься со своим инженером и поедешь домой. Одна. Это понятно?
– Нет, – отрезала я. Дерзость родилась из отчаяния. Я больше не могла отступать. Ещё один шаг назад – и он сожрёт меня целиком. – Мне непонятно. Мне непонятно, с какой стати ты решаешь, что мне делать. Мне непонятно, почему я должна слушать человека, который четыре года назад растоптал всё, что было между нами. И мне совершенно непонятно, почему я должна бояться зверя, которого сама же и приручала.
Я видела, как дёрнулся желвак на его скуле. Я попала. Задела. И это придало мне сил.
В этот момент у входа появился Артём. Он увидел нас и замер, его лицо мгновенно стало напряжённым. Он двинулся к нам, готовый к бою.
– Всё в порядке? – спросил он, останавливаясь рядом со мной. Он обращался ко мне, но смотрел на Марка.
Я оттолкнулась от колонны и, сделав шаг к Артёму, взяла его под руку. Этот жест был вызовом. Объявлением войны.
– Более чем, – я улыбнулась Артёму самой светлой и искренней улыбкой, на какую была способна. – Марк Викторович просто… интересовался моими впечатлениями от оперы. Правда ведь?
Я бросила на Марка победный взгляд. Его лицо превратилось в ледяную маску, но в глубине глаз полыхал пожар. Он молча кивнул, признавая своё временное поражение.
– До завтра, Богатырёва, – бросил он и, развернувшись, зашагал прочь, не оглядываясь.
– Поехали отсюда, – прошептала я Артёму, чувствуя, как дрожат колени. Адреналин отступал, оставляя после себя звенящую пустоту.
В машине было тепло и тихо. Артём вёл молча, не задавая вопросов. Он всё понимал. И я была ему за это безмерно благодарна. Я смотрела на пролетающие мимо огни ночного города и пыталась унять бешеное сердцебиение. Я сделала это. Я дала ему отпор. Я не подчинилась. Маленькая победа, которая ощущалась как триумф.
Мы остановились у моего подъезда. Двигатель затих, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Я не спешила выходить.
– Спасибо за вечер, Тём, – сказала я тихо. – И прости за… всё это.
– Тебе не за что извиняться, – он повернулся ко мне, и в полумраке салона его глаза казались очень серьёзными. – Он… не оставит тебя в покое, да?
– Не оставит, – честно призналась я.
– Тогда позволь мне быть рядом, – сказал он так же тихо. – Не как защитник, я понимаю, что ты и сама за себя постоишь. А просто… как друг. Как тот, с кем можно выпить кофе и не говорить о нём.
От его слов на глаза навернулись слёзы. Он был таким… хорошим. Правильным. Надёжным. Всем тем, кем никогда не был Марк. И я чувствовала себя чудовищно виноватой, что втянула его в эту грязь.
Он, видя моё состояние, мягко накрыл мою руку своей. Его ладонь была тёплой и сильной.
– Рина…
Он медленно наклонился ко мне. Я видела его лицо совсем близко, его добрые, чуть уставшие глаза. Я знала, что сейчас произойдёт. Он хотел меня поцеловать. Лёгкий, утешительный, возможно, пробный поцелуй. И часть меня хотела этого. Хотела доказать себе и всему миру, что я свободна. Что я могу. Что тень Марка не властна надо мной.
Но моё тело думало иначе.
Когда его губы были уже в миллиметре от моих, я инстинктивно дёрнулась назад. Моя рука сама собой выставилась вперёд, упираясь ему в грудь. Жёстко, безапелляционно.
– Нет, – вырвалось у меня сдавленным шёпотом.
Моё нутро кричало «нет». Оно вопило о предательстве. Не Артёма. Себя. Словно тень Марка сидела на заднем сиденье, невидимая, но осязаемая, и неодобрительно качала головой. Словно поцелуй с другим мужчиной был нарушением какого-то негласного, дьявольского пакта, который я сама того не ведая заключила сегодня.
На лице Артёма отразилось сначала удивление, потом боль, а потом – горькое понимание. Он отстранился, убирая руку.
– Прости, – сказал он тихо. – Я… не должен был. Слишком рано.
– Нет, это ты прости, – я схватила свою сумочку, не в силах больше смотреть ему в глаза. – Дело не в тебе. Дело во мне. Я… я ещё не готова. Прости.
Я выскочила из машины, не дожидаясь ответа, и почти бегом бросилась к подъезду. Уже в лифте, поднимаясь на свой этаж, я прислонилась к холодной зеркальной стене и закрыла лицо руками. Я проклинала себя за трусость. Проклинала Марка за то, что он, даже не находясь рядом, умудрялся управлять мной, как марионеткой. Проклинала собственное тело за эту дурацкую, иррациональную верность тому, кого я ненавидела всем сердцем.
Захлопнув за собой дверь квартиры, я рухнула на банкетку в прихожей, сбрасывая туфли. Тишина. Моя тишина. Моя крепость. Которую сегодня так легко взломали. В кармане завибрировал телефон.
Я достала его с тяжёлым предчувствием. Сообщение. С того же незнакомого номера.
МАРК
Я сидел в своём «Майбахе», припаркованном в тени деревьев на противоположной стороне улицы, и наблюдал. Чёрный седан Лазарева остановился у её подъезда. Двигатель погас. В салоне зажёгся тусклый свет. Я видел их силуэты. Два тёмных профиля на фоне ночного города.
Холодная, выверенная ярость гудела в моей крови, как высоковольтный провод. Я сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели. Каждое мгновение, что она проводила с ним, было для меня личным оскорблением. Она посмела. Она не просто пошла с ним на свидание. Она села в его машину. Она позволила ему привезти себя домой.
Мои люди доложили о её реакции в театре. О её дерзком ответе. Я должен был злиться. Но, чёрт возьми, какая-то тёмная, извращённая часть меня восхищалась. Она не сломалась. Не расплакалась. Она приняла бой. Моя Рина. Моя дикая, непокорная кошка, которая выпускает когти, даже когда её загоняют в угол. И это возбуждало до чёртиков.
Но сейчас, глядя на эту интимную сцену в его машине, я чувствовал только одно – слепую, собственническую ревность. Она – моя. Её улыбки, её слёзы, её гнев – всё это моё. И этот инженер, этот ходячий калькулятор в очках, не имел права даже дышать с ней одним воздухом.
Я видел, как он наклонился к ней. Мои пальцы до хруста стиснули руль. Ещё секунда – и я выйду из машины, вытащу его из-за руля и сломаю ему обе руки. Просто чтобы он больше никогда не мог до неё дотронуться.
Но тут её силуэт дёрнулся назад. Резко. Отчётливо. Даже отсюда было видно, что это отказ. Жёсткий и окончательный. Дверь машины распахнулась, и она почти выпрыгнула на тротуар, скрывшись в подъезде.
Я откинулся на спинку сиденья и выдохнул. На губах сама собой появилась кривая, жестокая усмешка. Победа. Полная и безоговорочная. Она могла сколько угодно дерзить мне в лицо, но её тело помнило, кому оно принадлежит. Она не смогла. Не смогла переступить через это. Через меня.
Лазарев ещё несколько минут посидел в машине, глядя на её окна, а потом медленно уехал. Проигравший. Униженный. Я проводил его взглядом, полным презрения.
Нужно было закрепить успех. Напомнить ей, кто здесь хозяин. Кто дёргает за ниточки. Мои пальцы быстро забегали по экрану телефона.
«Умница. Но могла до этого не доводить».
Я отправил сообщение и откинул голову, предвкушая её реакцию. Ярость? Слёзы? Истерику? Что бы это ни было, это будет её реакция на меня. А не на него.
Ответ пришёл почти мгновенно. Телефон завибрировал в руке, и я лениво поднёс его к глазам. То, что я увидел, заставило меня сесть прямо. Усмешка сползла с моего лица, сменившись выражением чистого, незамутнённого изумления. А затем – тёмного, опасного восторга.
На экране горели её слова. Написанные капслоком. Каждое – как выстрел.
«В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ СРАЗУ В ПОСТЕЛЬ! ПРОСТО ПОТОМУ ЧТО МОГУ СЕБЕ ЭТО ПОЗВОЛИТЬ!»
Я перечитал сообщение. Ещё раз. И ещё. А потом рассмеялся. Тихо, хрипло, качая головой. Кровь застучала в висках, но это была уже не ярость. Это был азарт. Чистый, первобытный азарт охотника, чья добыча оказалась не просто быстрой ланью, а раненой тигрицей, готовой разорвать его в клочья.
Она не просто огрызнулась. Она бросила мне вызов. Она перехватила инициативу и ударила моим же оружием – провокацией. Она угрожала мне не просто увольнением или скандалом. Она угрожала мне тем единственным, что могло вывести меня из себя по-настоящему. Своей свободой лечь в постель с другим. И сделала это не из страсти или желания. А просто потому, что могла. Из чистого, незамутнённого желания сделать мне больно.
О, Рина… Какая же ты глупая, смелая, восхитительная дура.
Ты только что превратила эту игру в войну на уничтожение. И ты даже не представляешь, как сильно мне это нравится.
