– Дмитрий Михайлович, рад тебя видеть, – приветствовал я Пожарского, вопреки традициям, встречая бояр у Красного крыльца.
Нет, не правильно выразился, я их не встречал, я с ними встретился, так как сам только пришел и еще не облачился в свой «царский скафандр». Вот оно, самое неприятное, облачаться в тяжеленные одежды и брать все атрибуты. Всякие бармы, скипетры с державами, теплую шапку. Не так, чтобы тяжело носить все это, но громоздко и неуютно. Одежда и атрибуты власти находились в небольшой комнате рядом с самым большим залом в России.
Строится мой дворец, в не совсем свойственном для России барокко, но, все же строение несколько стилизовано под русский стиль. Может и получится химера некрасивая, но на чертежах и рисунках, вполне интересно получается, мне нравится. Думал построиться до лета. Но… я предполагаю, а Господь располагает. Однако, главное, что строится. И через полгода, как обещает очередной архитектор, итальянец Джовани Батиста Монтано, можно одно крыло дворца сделать жилым. А пока я не могу выполнить обещание патриарху, что Кремль останется за церковью.
– Государь-император, сегодня и прибыл, вот сразу сюда, – говорил Пожарский.
Было видно, что князь устал. Ну так главный удар поляков выдержал, да так, что теперь строятся планы взять все южные малоросские города, кроме, может только Львова. Там, во-первых сильная крепость, ну и нет у меня планов уничтожить Речь Посполитую. Сильно это большой кусок, подавиться можно.
Да и кого брать? Все города разорены, все, что можно, было взято. В Остроге, как оказывалось, была очень приличная школа, некоторые называли ее «академией» и все ее наставники сейчас в Серпухове. Пришлось многих людей выкупать у калмыков. Житомир там же, другие города, во всех этих местах хватало ремесленников, которые нынче получают шанс остаться на Руси, или отправиться покорять Дальний Восток.
Несмотря на все сложности и трудности, в тех подсчетах, которые можно было бы назвать «бюджетом», на освоение Восточной Сибири заложено двести тысяч рублей. Из этих денег более ста тысяч пойдет на помощь и усиление уже имеющихся поселений. Ну, а другие сто тысяч – на основание новых форт-постов русского государства.
Через сорок минут началась официальная часть встречи кошевого атамана запорожского войска, ну, или кого-то большего, если Петро Кононович того захочет.
– Гетман земель войска запорожского, Петр Кононович Сагайдачный? – именно здесь под сводами Грановитой палаты впервые прозвучало то, о чем, наверняка, мечтал православный шляхтич, ставший кошевым атаманом на Сечи.
Подобный спектакль, то есть его первое действие, было призвано, во-первых, ошеломить Сагайдачного, во-вторых, потешить его самолюбие. Получается, что до конца даже непринятого всеми казаками человека, принимают как полноценного правителя. И это происходит в Грановитой палате, в присутствии уважаемых людей, а не где-то в закоулках. И я официально одет со всеми державными прибамбасами. Все серьезно.
Можно и не проводить дальше никаких переговоров. Сагайдачному достаточно сказать «да» или «нет». Такой прием красноречивее любых слов заявляет позицию России.
– Государь-император, – обратился ко мне Сагайдачный с изрядной озадаченностью в глазах.
– Рад, гетман, что ты решил посетить меня, – сказал я.
Петр Сагайдачный осмотрел присутствующих. Заострил свой взгляд на князе Пожарском. Наверняка, за порогами уже знают о большой победе, которую одержал воевода Пожарский. Безусловно, данный факт оказал немалое влияние на казацкое мнение. Как и то, что рядом с условно их землями воюют большие отряды кочевников.
Казаки они, конечно, вольные люди. Вот только, промышленность у них если и есть, то крайне кустарная, а жить лишь с одних набегов не так, чтобы и легко. Нужен порох, пушки, ядра – без этого сложно казаку. Кто сейчас им это продаст? Король Сигизмунд? Вишневецкие? То-то и оно, не продадут. А еще нужны инструменты, гвозди, канаты, да много чего, чтобы построить множество чаек для дальнейших набегов. Не знаю, может, это все и есть за порогами, но без внешней помощи явно не обходится.
– Государь, ты назвал меня гетманом. Что сие значит? Коли гетман как голова над войском, на это и кошевой атаман есть. Ежели гетман… – Сагайдачный искал нужные слова, а я решил его перебить, чтобы сразу расставить все точки над i.
– Я хочу видеть землю запорожского войска с Черкасами, Сечью дружественной России и под твоим управлением, – сказал я.
– Государь, только дружественную? – спросил Сагайдачный, его глаза заблестели.
Этот человек хочет власти, полной, безоговорочной. И, конечно же, он недоумевает, почему в таких условиях, которые складываются с Речью Посполитой, Крымом, я не требую верноподданичества.
– Что будет внутри твоих земель, то дело твое. Главное, чтобы казаки были православными и людоловством не занимались. Но, коли скажу, сколько и куда направить войска, то сделаешь, не сумневаясь и не спрашивая, – сказал я и взял паузу, предлагая Сагайдачному обдумать все сказанное.
Впрочем, это далеко не все, что я хотел ему предложить. Я хотел перекупить польский реестр. В том смысле, что реестровых казаков поставить себе на службу. Выбор такой: хочешь получать деньги от России, получишь, но за службу России. Ну, а если воля вольная – тебе и мать, и отец, то оставайся в низовых казаках. Вот только, где есть та самая воля? Разве казак так уж сильно волен? Он может ослушаться атамана? Так что любая воля – она ограниченная порядком и дисциплиной.
– А кто станет выбирать места, куда турку да татарву бить? Или ты, государь, замирился в крымцами? Слышал я, что Тохтамыш к тебе на поклон придет, – Сагайдачный задумался, но быстро пришел к какому-то мнению и продолжил. – Низовые будут со мной, а вот реестровые уж больно злые на тебя, государь. Много их побили.
– Ну, кто с ляхами пойдет, тот будет бит, – отвечал я с явным намеком и самому Сагайдачному. – По реестру с Лукой Мартыновичем поговоришь, там и жалованная грамотка от меня, где и какие земли даю. Знаю, что земли те не мои. Но моими стать могут.
Вот и первая угроза прозвучала. Но Петр должен понимать, что просто так ему не быть гетманом. Я решил, что пряничков хватит, можно слегка стегнуть и кнутом
– Двадцать тысяч кочевников рядом с Сечью, мое войско там же. Те воины, что только недавно разбили ляхов…– мое лицо стало строгим.
Я сделал паузу, посмотрел на князя Пожарского. Хотелось даже похулиганить и подмигнуть Дмитрию Михайловичу, но не стал этого делать.
– А что, князь Пожарский, коли нужно будет, возьмешь земли, что за порогами? – спросил я у стольного воеводы.
– Буде воля твоя, государь, я Истамбул возьму! – хвастливо сказал Пожарский.
– Так чего ты хочешь, государь? – видно было, что угрозы, пусть и прозвучавшие несколько мягко, не понравились Сагайдачному.
– Я сказал тебе, гетман. Я признаю власть твою только в унии с Россией. Живите, как хотите, но воевать вместе будем и набеги не чинить на мои земли! – сказал я и встал. – Коли не будет этого, то следует мне вспомнить, как казаки воевали, да и воюют поныне супротив моего войска. Как они кровь моих воинов лили, под Смоленском были, да с лжецом Могилевским Брянск и Стародуб грабили.
– На Сечи сила скопилась, государь, более за тридцать тысяч добрых сабель, – а вот и от Сагайдачного угроза.
– У Сигизмунда более того воинов, но толку нет. А у тебя другого случая не будет, чтобы стать над землями за порогами. Пойди выпей чаю! Совет держать нужно, – сказал я и чуть отвернул голову.
Расхотелось что-то приватных бесед вести с пока еще кошевым. Я понимал, чего он хочет: быть правителем, при этом иметь Россию спонсором без обязательств. А после? Скинут Сагайдачного, придет Барабаш, сгорят все инвестиции? А я так не хочу. Уния не должна быть личной, потому и признаю условную государственность Запорожского войска, чтобы заключать договор. Нарушат, значит и нет никакой субъектности.
Но есть у меня и иные мысли по тому, как можно удержать запорожцев в своих союзниках. Первое, это замазаться на крови. Совместные набеги, желательно, удачные. Второе, от сильного никто не бежит. Будет Россия сильной и богатой, так и все соседи будут считаться и никакие договоры не станут нарушаться. А слабого можно и пнуть, обмануть и послать по известному каждому русскому человеку маршруту. И тут какие договоры или клятвы не произноси, все едино – слаб, значит от тебя побегут.
– Государь, отчего ты с ним лаской? Недалеко от Сечи такая сила стоит, возьмем все их крепостицы! – первым высказался Андрей Андреевич Телятевский.
– Он нужен нам. Для Крыма и нужен, – отвечал я.
– Обскажи, государь, как ты мыслишь! – сказал седовласый Василий Петрович Головин.
– Война с туркай нам ни к чему. А она может быть, потому что в Крыму нужно ставить Тохтамыша и султан тому не обрадуется. Свои войска рядом держать надо, но не вмешиваться. А вот турецкие крепости пусть берут казаки. На них и будут турки злые, – я сделал паузу и посмотрел на Татищева.
Как-то сложилось, что именно Михаил Игнатьевич стал отвечать за политику на южном направлении, тогда как наказной боярин Приказа Иноземных дел, Семен Васильевич Головин, больше занимается западно-европейским направлением. Вон и к цесарцам посольство собрали.
– Дозволь, государь! – Татищев понял, что я хочу услышать его мнение, вернее, чтобы услышали остальные, так как я знаю позицию боярина.
– Скажи, Михаил Игнатьевич, – разрешил я.
– Коли турку беспокоить по городам приморским, да казаками брать крепости турецкие Аккерман, али Кефу, то урон буде великий им, но мы тут и ни при чем, будем одной рукой грозить казакам, а иной пороху да ядра давать, – говорил Татищев, прямо-таки моими словами.
Я помнил из истории, может и без особых подробностей, что при Сагайдачном и Кафу брали запорожские казаки и Синоп и Трапзунд. Да они умудрились ограбить константинопольский порт! При этом на своих чайках громили турецкие корабли. Та артиллерия, что была на османских кораблях редко попадала по юркой, но, что важнее, низкой, чайке. А потом абордаж и все, нет у турок корабля.
Подобное казаки вытворяли своими силами. А что, если к процессу подключить еще и донских казаков? Терцев? Да при государственном финансировании и строительстве стругов и тех же чаек, или кочей? Морская артиллерия уже на подходе, Пушкарская изба работает исправно. Может получиться сладить что-то вроде каракки – картечницы, которая наводила ужас на корабли в конце далекого восемнадцатого века. И тогда огневая мощь лодок казаков еще больше возрастет.
Турки будут писать нам, требовать. Но они не пойдут, не должны пойти, войной. И не сделают это уже потому, что Крым – наш. Не совсем, конечно, наш, но, тогда так: «хэштэг Тохтамышнаш». Без крымских татар туркам сложно будет нам противостоять, если, конечно, нам получится сильно сократить логистическое плечо и иметь возможность быстро реагировать большими силами на угрозу. А тут еще и Крым сепаратизм выкажет.
А беглому хану деваться некуда. Он либо возвращает себе ханство, либо… Второго варианта, на самом деле, у него и нет. А в вопросе восстановления ханства мы поможем. Есть идейка.
– Так что, государь, унию с гетманством включишь в договор с ляхами? – спросил Семен Васильевич Головин.
Вот же голова работает у человека! Додумался о еще одном способе узаконить переход в русскую сферу влияния запорожского казачества. Мне не так много нужно польско-литовских земель. Я даже до сих пор думаю о нужности Риги. А поляки никак не останавливаются, еще не навоевались. Так что придется биться с ними и дальше. И я уверен, что получится выиграть с разгромным счетом. Основные силы западного соседа уже разбиты.
– Ты, Семен Васильевич, – я посмотрел на Головина и после повернул голову в сторону Татищева. – И ты Михаил Игнатьевич. Пображничайте с гетманом, обскажите ему все, как есть! Не хочу я лезть в их внутренние дела, но набеги на турок или на крымчаков, если с Тохтамышем не договоримся, они должны согласовывать и планировать только со мной. А в том им помощь и защита от России.
Оба боярина степенно поклонились.
Через час я наблюдал отчаявшегося молодого человека, который старался выглядеть грозно, порой надменно, но держать лицо у Тохтамыша не получалось. Было видно, как внутри его бурлили эмоции и с хрустом ломалось мировосприятие. Как же! Еще недавно он считал, что Московия чуть ли не вассал его великого ханства, а сейчас стоит передо мной, а я сижу и возвышаюсь на своем троне.
– Я рад тебя видеть, мой брат! – приветствовал я беглого хана, напрочь убивая в нем самолюбие.
В данном случае обращение «брат» могло лишь звучать, как признание Тохтамыша равным мне, государю-императору Российской империи. Обстановка говорила об обратном. Мои слова можно было счесть и за издевательство, так как брата встречают стоя.
– Я пленник твой? Тогда чего ты хочешь? Выкупа? Серебра? Лошадей? Чего? – тяжело дыша, явно сильно нервничая, говорил беглый хан.
– Я хотел бы знать, чего хочешь ты! – спокойно отвечал я под еле сдерживаемые ухмылки присутствующих бояр.
Приближенные к власти бояре наслаждались, или даже, упивались, унижением хана. Как же русские люди боялись крымцев, сколько сил и средств уходило на то, чтобы уберечься от их набегов! Сколь долго убирали следы пожарищ в Москве после даже не набега, а полноценного нашествия крымских татар с другими своими союзниками в 1571 году! И тут вот он – не великий хан, а так… ханчик.
Невысокий, если не сказать, низкий, может даже чуточку ниже меня, по крайней мере, мне льстило так считать, хан выглядел убого, какие бы богатые одежды не были на нем, или как он не пыжился и не напрягался казаться важным.
– Я хочу домой, ты это понимаешь, царь-урус, – сказал Тохтамыш.
– Государь-император, хан, мой титул так звучит! – строго сказал я.
Может и нахрен его? Грубит еще! Нет, тут личное нужно немного отставить в сторону. Если получится хотя бы часть из задуманного, то ханство не скоро будет беспокоить русские просторы, если вообще будет. Тут или контроль над татарами, или создать еще больший хаос на полуострове и тех остальных территорий, которые контролировали наследники Великой Орды. Как они себя считают. А так наследников этих пруд пруди.
Тохтамыш не спешил поправляться и называть меня по титулу. Впрочем, назвал бы «братом», так и это сошло. Не хотелось, чтобы на приветствии и закончился разговор.
– Если я помогу вернуть тебе трон, как ты видишь будущее наших держав? – задал я главный вопрос, от которого и будут зависеть и жизнь Тохтамыша и дальнейшие мои планы.
– Три года не будет набегов, – оживился Тохтамыш, будто почувствовал шанс. – Пять тысяч лошадей дам.
Невольно, но я улыбнулся. Все же наивный он, или начинает торговаться с минимального, даже с ничтожного.
– Этого мало, хан, очень мало. Если у тебя будут воины, подвластные мне, то не меньше пятнадцати тысяч. Они могут потерять немало коней, возможно, жизней за то, чтобы ты вновь занял Бахчисарай. А ты только это предлагаешь? А по набегам?.. Что, если я совершу набег на Бахчисарай и другие города твоего ханства? Уведу людей? Для меня такое дело прибыльно будет, не то, что жалкие пять тысяч коней, – высказался я.
– Что предлагаешь? – насупившись, спросил хан.
– Михаил Игнатьевич! – призвал я Татищева.
Боярин встал, развернул сверток бумаги и стал зачитывать условия договора.
– Признать Российскую империю союзником и не чинить ни в чем дурного, как то…– Татищев, зычным голосом, оглашал проект договора под сводами Грановитой палаты.
Я и не думал брать под свой контроль Крым. Считаю, что нынешняя Россия пока не сможет полностью проглотить такой кусок. Нужно тогда держать немалые силы внутри ханства, или заняться грандиозным переселением татар. Устраивать геноцид не собирался. И не гуманизмом я руководствовался, а тем, что народ, зажатый в тиски, будет грызться за жизни своих детей. Можно так увязнуть в делах Крыма, что упустить остальные направления, да денег потратить. А
Кроме того, я хотел избежать прямой конфронтации с Османской империей. Я знал из послезнания, да и имеющиеся сведения показывают, что османы более остального хотят реванша с Персией. Они не стали возобновлять войну с Аббасом лишь потому, что завязли в восстаниях джелали, еще сыграли роль дорогостоящие действия империи в Венгрии. Теперь же, наказать персов – дело репутации и авторитета султана.
В той истории, которая уже во-многом поменялась, визирь Куюджу Мурад-паша возглавил поход османов на персов, который вот-вот должен либо состояться, либо усиленно готовится. Вроде бы османы даже удачно начнут войну, но что-то с визирем станется, может, помрет, и на том война закончится [умер в 1611 году, возможно, не обошлось без Кесем-султан, с которой визирь поссорился перед походом].
Так что Османской империи будет чем заниматься и без того, чтобы карать татар-сепаратистов. Именно их, так как Россия, по сути не будет иметь своих войск на крымской земле. А вот тут мне очень важен Сагайдачный. Казаки могут стать моими «прокси войсками», как и донцы. Мало будет этих сил, чтобы не дать крымцам подумать о возврате к прежнему? Так и «отпускников» пошлю. А сам скажу, что войск моих в Крыму нет! Османы могут пойти войной, тем более, что казаки будут дергать их крепости и не только в Северном Причерноморье. Но сделают это лишь тогда, как соберутся с силами. Но и мы уже должны быть сильнее и готовы. А с казаками силы в регионе, даже, если крымцы не станут воевать, более сорока тысяч.
В это же время, мы продолжим уже, считай, в тепличных условиях, сокращать логистическое плечо с Крымом. Усилим крепость в Бахмуте и увеличим ее гарнизон, так же поставим крепости на границе с землями Запорожского войска, переведем туда армянский полк, реестровых казаков. В случае, если турки захотят померяться силами, нам уже будет, чем ответить и достаточно быстро.
– С чего жить будет ной народ? – спросил Тохтамыш, ошеломленный условиями договора.
– Всю шерсть, что добудете, куплю, коней – куплю, кто не подданный мой, можете ловить и жить далее с рабства. Знаю, что ислам не позволяет вина, но в Крыму много греков и готов-германцев, армян. Пусть продают нам вино! Все это можно обсудить и найти, что будет выгодно и России и ханству, – говорил я, поймав себя на мысли, что начинаю уговаривать.
А тут такая ситуация, что могу требовать.
– А как же султан? – похоже, Тохтамыш, все же склонялся к предложению.
Собственно, ему деваться некуда. Тут либо умирать, либо с позором жить в Москве вечным пленником, ну или все же вернуть себе престол, тем более, что русских, то бишь, православных, в Крыму не будет. Я планировал отправить с Тохтамышем башкир-мусульман. Их сейчас тысяч пятнадцать и сложно уже прогнать обратно в Степь. Увлеклись они грабежами малоросских земель. Так что решал две проблемы: увод башкир и становление ханом моего ставленника.
– С султаном лучше не воевать. Но, если ты поедешь в Истамбул, то я сразу направлю войско в Крым. Помни, что Ахмад присылал янычар, чтобы убить тебя! Твой отец смог вести свои дела сам, без указаний от султана, – говорил я, пытаясь задеть нужные струны души и сознания Тохтамыша.
Он пытался быть, как отец, а так же, как бы не пыжился, Тохтамыш испугался смерти и сейчас боится за свою шкуру. Так что может и получится.
– Я согласен! Но мне нужны будут пушки! – после некоторой паузы, сказал беглый хан.
– Договоримся! – улыбаясь, отвечал я.
Глава 4
Глава 4
Варшава
18 мая 1609 года
Сигизмунд Третий Ваза терзался смешанными чувствами. С одной стороны – держава, в которой он монарх, летит в бездну. В данном случае, конечно же, Сигизмунд переживал. С другой стороны – вины его в том, считай, нет.
Редко бывает правитель, который не желал бы видеть свою державу великой. Логично же, что успешное государство – это в том числе и величие монарха. Еще несколько лет назад Сигизмунд был уверен, что Речь Посполитая – мощное, сильное государство, способное решить абсолютно все задачи. Пусть этот ненавистный Сейм и придерживал монарха за руку, не давая раскрыться в полной мере и реализовать грандиозный проект польско-шведской унии, но все же Сигизмунд чувствовал себя королем и все успехи Речи Посполитой принимал на свой счет.
С 1606 года началась черная полоса в жизни Сигизмунда, но, как и для всей Речи Посполитой. Сначала рокош Зебжидовского, после шаткое состояние в войне со Швецией, где королю не удавалось удержать решающую победу, пусть и не проигрывая крупных сражений. А после начал действовать этот русский… Здесь Сигизмунд всегда терялся, как относится к Дмитрию Ивановичу. Еще не так давно он был уверен, что на троне в Москве сидит самозванец. Теперь он почти убежден, что московский престол занимает, что ни на есть, потомок Иоанна Ужасного, как называли в Польше Ивана Васильевича. С одной стороны – поступки и действия русского царя умны и почти всегда последовательны, и такую политику может вести только образованный человек и с Божьим благословением. С другой стороны – Сигизмунду претила даже мысль, что он проигрывает какому-то самозванцу.
Польский король потребовал от своей канцелярии провести дополнительное расследование в поисках истины: кто же сидит на русском престоле. Правда, вопрос был поставлен таким образом, что расследование уже склонялось к определенным выводам. Король спрашивал, может ли русский царь быть истинным сыном Ивана Ужасного, которого в России называют Великим? Ответ был: мало вероятно, но может. Этого было достаточно для короля, чтобы начать думать о русском царе, как о венценосном брате. А выводы комиссии он приказал сохранить. История, конечно, рассудит, но мало ли выяснится, что в Москве все-таки самозванец, а он – истинный аристократ и монарх ронял свою честь в общении с проходимцем. Тогда можно предъявить документ о расследовании и прикрыть поруганную честь польского монарха.
Сегодня в некотором роде был триумф для Сигизмунда. Не он просил прибыть всех причастных к войне с Россией, это они упрашивали себя принять. Вместе с тем, эти люди на данный момент являются одними из самых влиятельных, и их голоса, пусть чуточку, но все же громче остальных звучат на Сейме.
Кшиштоф Радзивилл, Янош Заславский, Станислав Жолкевский – сегодня они – просители, а вчера требовали от короля. Речь Посполитая стоит у пропасти и теперь он, король Сигизмунд, имеет шанс стать тем, кто спасет Речь Посполитую. Права была Констанция, любимая жена, ну, и заодно сестричка, когда просила отпустить ситуацию и подождать.
– Ясновельможное панство, что подвигло вас просить аудиенции? – издеваясь, спрашивал король.
Сигизмунд мог принять двух военачальников и одного дипломата, как минимум, сорока минутами ранее, но посчитал нужным слегка их потомить в приемной, сославшись на неотложные дела. Все прекрасно поняли этот жест, но ситуация такова, что развернуться и уйти, ни Кшиштоф Радзивилл, ни его спутники не могли.
– Ваше величество, мы пришли спросить, что сделает Корона для того, чтобы решить сложившуюся ситуацию? – задал вопрос Кшиштоф Радзивилл Сиротка, пытавшийся сохранить мину в уже проигранной партии.
