– Леди Сирия? – словно у самой себя переспросила светловолосая, похожая на ангела девушка в розовом свободном платье. Ее тонкий носик будто сам по себе тянулся вверх, чтобы чуточку приподнять верхнюю губу и показать белоснежные, хоть и крупноватые зубки. А Диана боролась с этим и постоянно подтягивала губку вниз. Но как только она начинала что-то говорить, нос делал свое дело. – Ты не знаешь леди Сирию?
– Диана, что случилось в конце-то концов? – Даниэль, похоже, разозлился не на шутку, но держался, не собираясь перечить своей беременной жене.
– В моей гостиной сидят три мои любимые подруги. И пришли они, знаете зачем? – Диана подтянула верхнюю губу на зубы и замерла, переводя взгляд с меня на мужа.
– Раз ты орёшь здесь, они пришли по какой-то совершенно не важной для тебя причине… – начала было я. Но Даниэль шагнул ко мне и, взяв за плечо, сильно сжал. – А-ай, ты чего? Лучше угомони свою… – я не стала озвучивать диагноз явной психопатки, но, оттолкнув руку брата, просто напомнила, что эта комната моя и они сами вошли сюда.
– Умерла-а с-самая с-старая де-ева наш-шего гра-афства, – растягивая буквы каждого слова, шипела Диана.
– Ну и земля ей пухом, – вырвалось у меня. – Сколько ей было?
– Пятьдесят восемь! – все больше заводясь, орала Диана.
– Ну вот так. Бывает, – я осмотрелась, понимая, что комната мне знакома, хотя раньше я ее никогда не видела.
– Теперь самой старой девой стала ты! ТЫ, Стефания Луиза! – слезы брызнули из ее глаз. Вытянутая в мою сторону рука, заканчивающаяся острым коготком указательного пальца, задрожала, а подбежавший к ней Даниэль, якобы в последний момент подхватил женщину, чтобы она не упала.
На фоне рыданий, которые словно размывались, становились отголоском эха, я думала об окружающей меня комнате с высокими окнами, большими зеркалами, светлой обивкой и до блеска натертым полом. Ровно до того момента, когда увидела в зеркале свое отражение.
Одна часть меня не была удивлена, словно всегда жила с этим молодым телом, темными вьющимися волосами и достаточно высоким ростом. А вторая ошарашенно разглядывала большие глаза, изогнутые дугой брови, пухлые щеки и губы.
– Убери ее с моих глаз, Даниэль! Убери! – из раздумий меня вывел голос припадочной снохи, и я, повернувшись к ним, громко сказала:
– Уберитесь сами, наконец! Это моя комната! Моя с самого моего рождения!
Глава 3
Мои новые родственнички вдруг резко замолчали и уставились на меня таким взглядом, словно заговорил шкаф. Диана изучала мое лицо, пытаясь что-то на нем отыскать, а Даниэль подталкивал жену к выходу.
Когда они закрыли за собой дверь, я подошла к зеркалу поближе и рассмотрела ту, что отражалась в нем.
Я всегда была маленькой, щуплой, а последние десять лет спина не позволяла встать прямо. Девушка, в которую сейчас была заключена моя душа оказалась полной противоположностью: высокая, темноволосая, с теплым взглядом, но, если поднять одну из бровей, моментально превращалась в занозу, к которой с вопросом или просьбой я ни за что бы не подошла.
– Значит… теперь я выгляжу вот так? – покрутившись перед своим отражением, спросила я, – не дурно, не дурно, – а потом подняла глаза к потолку и прошептала: – спасибо, что услышал. Так не хотелось попасть в небытие!
Хорошая фигурка моего нового тела тоже не могла не радовать, а особенно, в сочетании с пышной грудью, мне нравилась тонкая талия. Нет, пальцами ее не охватишь, как любили говорить в моей молодости о по настоящему тонкой талии, но для девушки такого роста она была вполне себе идеальной.
Осторожный стук в дверь вывел меня из мыслей о новой жизни, омрачаемой лишь сумбуром из моей и чужой памяти в голове.
– Кто это? – не зная, что отвечать, но одновременно понимая, что это, вероятно, Лизи, – спросила я.
– Можно? Я услышала тут… – дверь открылась, и внутрь вошла молоденькая, светловолосая, в аккуратном белом передничке, девушка.
– Можно. Да, утро оказалось шумным, – подтвердила я.
– Леди Верде попросила, чтобы вы не выходили в гостиную, пока ее гости не покинут дом, – девочка опустила свой волоокий взгляд в пол, и мне показалось, что она не боится меня, а именно жалеет.
– Не очень и хотелось, – я присела в кресло возле окна и пригласила ее сесть в соседнее.
– Нет, что вы, сидеть при хозяевах нам не положено, – торопливо ответила Лизи.
– Хорошо, тогда… можно что-то… завтрак в комнату? – уточнила я и лицо Лизи просияло.
– Да, да, я и пришла затем, чтобы сообщить, что обед готов. Вы не вышли к завтраку, но леди Верде нанесли визит, и я не смогла прийти к вам.
– Ничего. Я спала, Лизи. Неси обед, – после слов о еде желудок отреагировал своей пустотой – словно спавший, свернувшись в клубок котенок, развернулся и потянулся, напомнив о себе.
Девушка вышла, а я подошла к окну и сильнее открыла створку. Запах цветов, зелени, нагретой солнцем земли будоражил ум. Всего единожды в далеком советском прошлом мне удалось посетить курорт, и было у меня тогда подобное ощущение радости от этих запахов, от понимания, что в ближайшее время меня ждет только отдых, полноценный сон и приятные прогулки.
Здесь, судя по всему, полноценный сон мог иметь место только если у Дианы не возникнет очередного желания «оттоптаться» на мне за очередную её надуманную проблему.
К моему удивлению, в памяти не было ничего о моем собственном мнении: о семье, об обществе, даже о самом факте моего девичества. Мне недавно исполнилось двадцать три – эта вся информация, касаемая этой темы.
– Прошу к столу, – на этот раз Лизи вошла без стука, в руках она несла прямоугольный стальной поднос с ручками, на руке ее висела свернутая аккуратно скатерть. Отставив поднос на край небольшого столика возле окна, она быстрыми, уверенными движениями застелила его персиковой тканью и сервировала стол не хуже ресторанного.
В небольшой глубокой тарелке плескался прозрачный суп с кусочками овощей, которые можно было пересчитать поштучно, во второй тарелке обнаружился тост с мясом и парой кругляшей помидор. Больше не было ничего. Да, это безусловно было красиво, но мой желудок, видимо, получив от глаз полную информацию заурчал.
– Прошу, – Лиза отставила стул, помогла мне присесть, и, по всей видимости, собиралась стоять позади меня, пока я ем.
– Лизи, ты свободна. Я хочу остаться одна.
– Но, я должна буду поменять тарелки! – голос, полный удивления за моей спиной явно противился моему желанию.
– У меня есть руки, все, иди, – настояла я.
Девушка медлила, даже пыталась «акать», но я повернулась и приподняв бровь, как недавно делала перед зеркалом, зыркнула на нее. Она быстро поклонилась и вышла.
Суп оказался удручающе невкусным. Овощной отвар, с плавающим в нем картофелем и морковью. Мясо в этом бульоне точно не было. Да оно, похоже даже рядом с кастрюлей не лежало.
Поджаренный белый хлеб с сухим, тонким, как стелька, слайсом говядины возможно было прожевать только благодаря тем самым помидорным кружкам – они хоть сколько-то давали сока.
Чашка чая без сахара и без любого намека на десерт оказалась самым вкусным, что я здесь впервые испробовала. Терпкий, ароматный чай – был моей слабостью, и да, я пила его всегда без сахара, но вприкуску с конфетой или кусочком пастилы.
Выяснить, я одна в этом доме питаюсь, как пятилетний ребенок или все, я решила попозже. Возможно, позавтракав, я сейчас не испытывала бы ощущения, что делила порцию на троих.
Не дождавшись Лизи, я исследовала комнату на наличие дверцы, за которой меня ждал туалет, и не найдя ничего в комнате, как и в своей памяти, аккуратно, стараясь не шуметь, я открыла дверь, и глянув влево, ахнула: широкий коридор за ней, словно отражение нескольких зеркал, все длился и длился анфиладой залов.
Высокие потолки с лепниной, шелковые обои теплого зеленоватого оттенка с золотым тиснением, вазы с живыми цветами – все это говорило… нет, это все кричало о богатстве и успехе.
«Я живу в королевском дворце?» – пронеслось в голове, но тут же, моментально память подкинула понимание, что это летний дом семьи. И больше ничего кроме этого.
К моему счастью, справа я увидела окно, и шагнула по ковру туда. Дверей рядом не нашлось, и выглянув в тот же сад, что виден из моего окна, решила искать туалет левее.
Пройдя первый небольшой зал с единственной дверью, на той же стороне, что и моя комната, я обнаружила, что дверь закрыта.
Пошла дальше, и каждая очередная дверь так же, была недвижима. Организм требовал уже присесть, и эта новая, видимо, подтормаживающая часть знания представила не унитаз, а высокий, похожий на вазу горшок. А еще, мне не представился туалет, или какая-то отдельная комната. Я явно увидела этот горшок в своей комнате.
И стоящую рядом с ним Лизи.
– Не-ет, – протянула я, все сильнее сжимая бедра и торопясь найти выход из этого нескончаемого коридора.
Легкий, какой-то невесомый смешок впереди подарил надежду, что там я увижу Лизи, и она проводит меня в нужное место, но выйдя в большой зал я увидела дорогие диваны, столик между ними, и…
Сидящих на этих диванах женщин в легких, струящихся шифоном и кружевом платьях. И среди них была Диана. Красная, дышащая так, словно грудь ее стала кузнечными мехами. А ее смешной, похожий на мышиный, носик, так сильно поднялся вверх, что зубки видны были теперь еще сильнее.
– Добрый день, – само вырвалось из меня.
Но вытянутые лица, скользящие по мне взгляды, напомнили, что я в легком халате, босая, и стою перед ними в позе, явно намекающей, что вот-вот не выдержу, и намочу нежно-зеленый ковер под собой.
Это было фиаско!
Глава 4
Вы, наверное, как и я, в первую очередь спросили бы: «Какого черта? Ведь память Стефании передалась мне вместе с телом?!».
У меня был тот же самый вопрос. Но эта самая новая память не была удобоваримо сложена в моей голове по полочкам, как родная, которая работала без усилий, представляя мне в ту же секунду, как я задумаюсь, нужную информацию. Мне приходилось рыться в новой, как в чужом чемодане без дна.
В тот момент, когда я, по мнению этих леди, предстала пред ними почти голой, в голове моей пронеслось вихрем: «Это – самые главные сплетницы, самые отвратительные женщины в Берлистоне! В их компанию входит и Диана. Но… есть один нюанс: эти крысы на самом деле не подруги. За спиной друг у друга они готовы сплетничать о другой с превеликим удовольствием.».
А я только что дала им великолепную, самую нажористую пищу для слухов. Нет, не для слухов даже! Для скандала! В котором будет тонуть, как в болоте, моя сноха, леди Диана Верде, дочь богатого промышленника, вышедшая замуж за моего брата, отпрыска семьи с одной десятой долей королевской крови ради приставки к своему имени. Чтобы называться леди.
Лизи, выскочившая как черт из табакерки на визг Дианы, подтолкнула меня назад и буквально бегом, подталкивая в спину, вернула в комнату.
– Леди, о! Что вы натворили?! Неужели вы и правда делаете это назло леди Диане? – почти плакала Лизи, стаскивая с меня халат.
– Какого черта ты делаешь? – не поддавалась я, снова натягивая рукава. – Я просто хотела в туалет!
– Но ведь, – Лизи подняла на меня глаза, а потом, убрав руки от моего халата, подошла к кровати и пальцем указала на шнурок возле неё. – Дёрните, и я приду. Что с вами? Вы как будто впервые видите меня, – испуг на лице девушки был неподдельным.
– Что ты уставилась? Я хочу в туалет! – уже громко заявила я.
Когда Лизи открыла двери, из коридора донесся плач Дианы. Он нёсся по коридору, отражался от тупика с окном и потом бумерангом летел обратно. Или же она просто выла на одной ноте.
Лизи вернулась через минуту с той самой керамической вазой объемом литров в пять, поставила на пол возле кровати и уставилась на меня.
– Чего смотришь? Иди! – уже с трудом сдерживаясь, пропищала я.
– Куда? – снова словно услышав от меня какую-то дичь, прошептала Лизи.
– Куда-нибудь! – прошипела я, плюнув на неё вконец и присев на горшок, больше похожий на произведение искусства.
За моей спиной послышалось движение, и через секунду девушка предстала передо мной с кувшином и полотенцем.
– Я сама. Поставь тут, – уверенно и уже со злостью сказала я.
– Да что с вами, право слово? Может, и правда стоит показаться доктору, а не противиться, чтобы не случилось того же, что произошло с вашей матерью, – Лизи выбежала из комнаты.
Я доделала все дела, открыла высокий белый шкаф с резными дверцами. Руки как будто действовали сами, и им не требовалось какого-то управления.
Я выхватила бежевое, легкое, как облачко, платье с пышным воротничком и коричневым широким поясом, бросила его на стул, а потом… подошла к кровати, упала навзничь и заплакала.
Слёзы эти были по матери, о которой упомянула служанка. О леди Верде, некогда блиставшей в обществе, об одной из самых красивых, самых добрых женщин графства. О том, что жизнь Стефании после ее смерти стала невыносимой, бессмысленной и до ужаса непредсказуемой.
Мать Стефании и Даниэля была помещена в лечебницу после того, как, пережив нервный срыв, она перестала появляться на людях, разговаривать с мужем, а потом объявила об измене супруга во всеуслышание. Вернее, даже после того как попросила у короля развода.
Я услышала, как Лизи вошла, забрала горшок и, тихо прикрыв дверь, вышла. Боясь спугнуть вывалившуюся на меня складную, ровную, будто рассказ, информацию, я цеплялась за каждое открывающееся для меня воспоминание этой девушки.
Темноволосая Луиза Тереза умерла в сорок лет в лечебнице. Стефании было семнадцать. Имея на тот момент несколько претендентов на ее руку, она знала, что ей завидуют, даже несмотря на то, что девушка потеряла мать. Отец и после смерти жены продолжил встречаться с новой своей пассией, но погиб вместе с той в путешествии. Хотя свою поездку он представлял как деловую. Но люди шушукались.
Говорить ему в глаза, а тем более винить в смерти жены, не собирался никто. Потому что его пост, его деньги, его связи с самим герцогом Коул имели одну прекрасную, обеляющую всё способность.
Семья Стефании была одной из самых известных в графстве. Как мать, так и отец имели близкое родство с обеими ветвями семейств, принадлежавших короне. Когда-то их свадьба, а потом и рождение детей стали главными новостями в королевстве. Породниться с семьей Верде мечтал каждый, кто смел об этом мечтать.
Но карточный домик рассыпался, когда мать по воле мужа, видимо испугавшегося поднимающейся волны слухов, была помещена в лечебницу. А люди быстро заклеймили ее сумасшедшей. Потому что обвинять этого «святого» человека, да и вообще перечить мужу, заявлять о нем, как об изменнике, набраться наглости и просить развода, было чем-то из рук вон выходящим!
Слезы продолжали катиться по лицу, когда Лизи в очередной раз заглянула в комнату:
– Я принесла туфли и… нужно причесать вас, леди…
– Хорошо. Потом я погуляю, – уведомила я служанку, вытерла слезы и встала.
Присев в мягкое кресло перед столиком с большим зеркалом, куда указала Лизи, я пыталась опять заострить свое внимание на воспоминаниях, но они снова стали путаными, словно выхваченными из разного времени и из разных мест.
Смочив руками вьющиеся волосы, девушка прочесала их мягкой щеткой из щетины, потом, прижав локоны на макушке, остальные Лизи убрала в нетугую косу и, завернув ее на затылке, закрепила шпильками.
Несколько смутив меня, заставила снять сорочку, помогла надеть светлую, доходящую до колена рубашку, широкие панталоны, которые обмотала на талии привязанными к ним длинными шнурками и завязала. После этого перешла к платью, которое я достала из шкафа.
Умело и быстро девушка застегнула на спине мелкие пуговицы, потом, красиво распределив широкий пояс по талии, завязала его сзади бантом.
Усадив меня снова в кресло, задрала подол и принялась натягивать жёсткие, совсем не тянущиеся чулки с завязками. Наконец взяла оставленные возле порога шелковые закрытые туфли на плоской подошве с кнопками, надела, застегнула и попросила встать.
Я наблюдала за происходящим, понимая, что напоминает мне всё это сборы ребенка в детский сад.
И когда она вновь задрала мне юбку, чтобы подтянуть чулки и завязать каждый на бедре, я с трудом сдержала улыбку.
– Идем! – заявила я, устав уже от этого долгого ритуала и мечтая увидеть место, в котором мне, по все видимости, предстояло жить.
