Так вот, бумага должна была медленно и ровно гореть, а это непросто: слишком плотная бумага будет гаснуть, слишком рыхлая «стрелять» искрами. Помню, что в бумагу добавляют селитру, нитрат калия, чтобы она горела вместе с табаком. А сама бумага делалась из льняных или конопляных волокон, иногда из хлопка.
А спрос на это добро точно будет! Моя чуйка бывшего бизнесмена не подводит. И рекламу можно раскрутить – хоть агрессивную, хоть «вирусную», то бишь сарафанное радио. Да и сетевой маркетинг с крестьянами попробовать замутить. Что-то типа: «Купи папироску – получи возможность втюхать соседу ещё три». Но всё же лучше ориентироваться на покупателей посостоятельнее. Там барыши жирнее, да и торговаться меньше будут.
Блин, чем я вообще тут занимаюсь? Стишки, бабы… А денег-то пока ни копейки не заработал, хотя возможности есть! Наверное, при переносе сознания мозги не сразу возвращаются, вот и сижу, туплю.
Составляю предварительный бизнес-план. Мундштук – мысль отличная: и дым охлаждает, и табак в зубы не лезет. Сделать можно хоть из картона, хоть из плотной бумаги. И главное – никакой фабрики или машин для начала производства не надо. Научу своих крепостных – пусть зимой вручную вертят.
Уснул уже заполночь, ворочая в голове эти свои «гениальные» идеи.
– Отчего ж не поехать? Я только рад буду, – соглашаюсь я за завтраком нанести визит наместнику Троицкой лавры. – Вот только подарок бы какой надо. А у меня ничего и нет с собой.
– Иконы он уважает. Сам пишет – у нас при лавре школа иконописная имеется. Но пойди, сыщи такую, чтоб ему пришлась по сердцу, – размышляет Иван Борисович. – Разве что…
– А ведь есть у меня одна иконка, сейчас покажу, – перебиваю священника и, порывшись в своём саквояже, достаю завёрнутую в бумагу икону.
Купил я для своей церкви, заранее припас подарочек. Недёшев, конечно, но Елизавета Хитрово врать бы не стала – уверяла, что вещь ценная. Когда покупал, как раз с ней в лавке столкнулся и получил совет. Отдал семьдесят рубликов серебром – и это за икону без дорогого оклада, вполне простую на вид.
Продавец ещё уверял, что вещь универсальная: мол, и старообрядцам можно подарить – не побрезгуют. «Сергий Радонежский какой-то… или, вернее, ему кто-то явился», – вот примерно так я и запомнил. Ну а что вы хотите – мозг человека XXI века в таких тонкостях разбирается плохо.
– Ба! Так это же наша икона! У нас писана! Наши иконы редко за пределы лавры уходят. Это икона Явления Богоматери преподобному Сергию Радонежскому!Зато Иван Борисыч сразу оживился:
– В каком смысле «ваша»? – напрягся я. А ну как ворованную купил?
– Да писал её наш монах-иконописец Игнатий Басов, ученик знаменитого мастера Павла Казановича, – пояснил Иван Борисович. – Покойные оба ныне… упокой, Господи, их души.
Сказав это, поп широко перекрестился, и я, как попугай, за ним.
– А эту тогда почему продали? Не украли же её, надеюсь? – допытываюсь я.
– Нет, эту можно было… Разве что в дар кому-то передали. Очень важная для нас икона. Есть и другие подобные, но эта старая и от хорошего мастера.
– А чем она так важна? – я успокоился и спросил уже с любопытством.
– Хм… Сергий Радонежский – чудотворец, первый наш игумен в лавре. Ты ведь наверняка знаешь про него? Парень ты неглупый, образованный, вижу, – прищурился Иван Борисович.
– Игумен земли русской, – припомнил я слышанное где-то.
– Вот именно! И к нему сама Богоматерь явилась. Не чудо ли это?! Для лавры и всего Сергиева Посада – главное свидетельство её покровительства нашему монастырю.
– Понятно. Значит, хороший подарок? А я всё переживал – маленькая она, без дорогого оклада…
– Понравится, понравится, не сумлевайся! – отмахнулся Иван Борисович. – Ну что, идём в лавру-то?
– Зачем идти? Карета уж готова! – услужливо предложил я.
– Можно и ногами, я привычный, – усмехнулся священник. – Но и вправду далече нам… поедем.
По словам Ивана Борисовича, икон за год получается написать немного: если пять штук выйдет – уже хорошо. Да и все они, в основном, для внутреннего потребления лавры. А такая, как эта, обычно преподносится в благословение почётным паломникам.
Сергиев Посад сам по себе городок небольшой, но, даже если смотреть глазами человека из будущего, то богатство архитектуры тут поражает. Кроме Троицкого собора, который я, кстати, узнал по памяти – хотя никогда тут раньше не бывал (или мне так только показалось, что узнал?) – есть ещё несколько жемчужин: Успенский собор – тоже знакомый по картинкам будущего, Церковь Сошествия Святого Духа – белокаменная, красивая, стройная, Церковь Рождества Иоанна Предтечи над Святыми вратами, Церковь Смоленской иконы Божией Матери. Последние две не на слуху, однако Кудеева не перебиваю – интересно слушать.
Есть тут и колокольня – высоченная, пятиярусная. На глаз прикинул: если в метры перевести, так больше восьмидесяти выйдет! Кроме неё, на улицах Посада мне попадались ещё купола других храмов, например у рынка – Церковь Воскресения Словущего… Что это означает, я уточнять не стал, а память моя молчит. А ведь учил, Лёшенька, учил!
Архимандрит Афанасий жил в Наместнических покоях – здание в южной части монастыря, неподалёку от Успенского собора, рядом с патриаршими кельями. Туда мы и направились.
Гложет меня только одно. Кудеев заранее объяснил, как мне представляться наместнику: имя, отчество, фамилия, помещик такой-то, всё чин по чину. Имя и отчество у меня нормальные, а вот фамилия… подкачала! Не сказать чтоб позорная, но уж точно неблагозвучная. И деревенька у меня в придачу такая же – местные костромские привыкли, а вот в Москве я её названия старался лишний раз вслух не произносить.
Глава 3
Деревенька моя называлась незатейливо – Задово. Да не просто Задово, а Голозадово! И соответственно, фамилия моя – Голозадов. Хотя, всё было наоборот: именно от нашей фамилии и пошло название местного населённого пункта.
Откуда такая странная фамилия? Пардон, но тут постарались мои предки. Дело в том, что дворянство нашему роду пожаловали ещё в шестнадцатом веке, и двести с лишним лет мы гордо носим эту фамилию. Ну, пошутили казачки, любили они подобное… Но дворянство выслужили на Дону честно, да и их потомки честь рода не уронили.
Так что фамилией своей я, конечно, стеснялся, хотя на фоне иных… она ещё ничего. Тот же Свиньин – будущий муж Амалии – имеет вполне приличную фамилию. А вот в нашей Костромской губернии есть помещики: Гнус, Бляблин, Кретинин, Жирносеков. Да и мой однокашник по гимназии Жопкин недалеко от меня ушёл – а мы и сидели вместе. В нашем классе числился ещё Иван Вагина – и над ним, странное дело, никто не подшучивал. Может, слова такого в здешних словарях нет, но я-то знаю, что есть.
Так что не Сопля я, не Паскуда, не Дрыщ и не Пакостин, хотя все эти фамилии мне тут уже встречались, а всего лишь Голозадов. Менять фамилию не стану, но и козырять ею, понятное дело, желания нет.
– Постой, а ты из каких Голозадовых? Не Петра ли Фёдоровича родня? Того, что был калужским прокурором, да три года назад помер, – внезапно спросил меня архимандрит Афанасий, седой старик, по виду обременённый уже целым букетом болячек.
К нему нас провели не сразу. Сначала пришлось посидеть на лавке в приёмной. Ну, как в приёмной… всякие писаки в рясах сидят, шуршат бумагами, ставят печати. То один, то другой по звону колокольчика забегает в рабочую келью наместника – и выскакивает обратно уже с новым заданием или с полученным нагоняем. Радостных физиономий из кабинета «самого» я не заметил. И правильно: местных ухарей надо в чёрном теле держать! А что посидеть пришлось – так то и понятно. Всё же большой начальник. И от этого моё уважение к Афанасию только выросло. Понимаю-с-с.
Пока шли, я оглядывал убранство лавры и особого шика не заметил. Как сказал один юморист: бедновато, но чистенько. Внешняя позолота – она для рекламы, а внутри для своих и так сойдёт.
– То дядя мой был, – ответил я. – Всё своё состояние на церковные дела оставил. В этом году в моей Голозадовке освятили церковь, которая на его деньги построена. Да и капиталец небольшой лежит под проценты – на содержание псалтырщика да попа.
– Знаю, человек был большой набожности! – кивнул архимандрит. – А что за церковь? Расскажи, что на память от моего товарища осталось?
– Храм у нас двухъярусный: нижний – тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний – холодный, во имя Живоначальной Троицы. Освящал его лично епископ Костромской и Галичский, владыка Самуил…
– Самуил? Да я ж его третьего дня видел – заезжал ко мне! Сказывал, сказывал! И тамошнего помещика хвалил… только я не знал, что это о тебе речь шла! Вот так новость!
Он на миг умолк, переваривая неожиданное совпадение, и, покачав головой, продолжил уже более размеренно:
– Вот оно как… мир тесен. Герой войны был твой дядя, да и прокурор потом не из последних – люди его уважали. Постой…, а с сестрицей двоюродной ты пошто не общаешься?
– Так она замужем вроде и живёт незнамо где… Да и видел её всего раз в жизни, когда ещё ребёнком был, – легко отпёрся я.
– Тут она. На богомолье приехала. Сейчас пошлю за ней, – сказал Афанасий и зазвонил в один из трёх колокольчиков, стоявших на столе.
Надо сказать, все колокольчики у него звенели по-разному. Очевидно, местные забегают сюда по звону, а значит, у каждого звука свой ожидающий вызова служка. Удобно, удобно! Ишь как выдумал – целая телефонная станция в миниатюре.
Пока тянулась пауза, я огляделся и отметил, что в этой комнате словно встретились два мира – строгая простота монаха и величие архиерея. Ковёр, явно привезённый каким-нибудь купцом, рядом – серебряные подсвечники со свечами. А чуть поодаль – простая деревянная кровать, заправленная тёмным сукном, грубоватым на вид, но, пожалуй, тёплым. Подушка – не пуховая, а набитая, видно, шерстью или паклей, оттого и комковатая. Неужто он и вправду на ней отдыхает, когда устанет? Рядом стол, заваленный бумагами. В углу – богатый киот с образами в жемчужном окладе. А чуть пониже, потемневшая от времени икона, к которой он, очевидно, прикладывается каждый вечер. По всему ясно: чин у Афанасия велик, но душа – монашья.
– Позвольте преподнести вам подарок, – сказал я, протягивая архимандриту икону. – Купил в Москве по случаю, в лавке купца Козломордова.
Специально припомнил и вслух назвал эту неблагозвучную купеческую фамилию: а ну как икона не подаренная, а украденная? Пусть тогда сами у этого «козла» спрашивают, как она к нему попала.
– Узнаю кисть… – голос у Афанасия дрогнул, и архимандрит вдруг разом словно сбросил с себя и важность, и болезненность, и святость. Передо мной сидел уже не высокий церковный чин, а простой улыбающийся старичок, будто смотрящий на внучку, которой давно не видел. – Хорош дар! Имеешь ли какую просьбу?
– Имею, ваше высокопреподобие! – степенно, с достоинством кивнул я под укоризненный, а может и осуждающий взгляд Ивана Борисовича. – Литургию бы отслужить за упокой душ отца моего, маменьки и дяди… Ну и панихиду.
– Лично отслужу, – помолчав, произнес Афанасий и перекрестил меня, дав приложиться к своей руке. Вернее, к рукаву рясы.
Судя по лицу отца Аннушки, честь мне выпала великая! Да я и сам понимал: не каждый день архимандрит лично службу обещает. Но иное просить я бы и не посмел – не дурачок ведь. Просьба должна быть нематериальной, и лучшей, чем поминовение родных, не сыщешь. Заодно и себя в лучшем свете представлю. А икона… ну что, не куплю я ещё одну, что ли?
Пока ждали мою сестрицу, вели неспешную беседу: я устроился на лавке у стены, а архимандрит – в своём, очевидно, удобном кресле из тёмного дерева, на которое ещё и меховая шкура была накинута. Неаскетично? Ну а как старику, да поди ещё и с геморроем, целый день на жёстком просидеть? А работы у наместника видно немало, и тем приятнее, что на меня столько времени выделил. Послушал мои стихи, удостоил скупой похвалы, особенно за «Бородино». То ли он не такой уж любитель поэзии, то ли и этого с избытком – не пожурил же, а похвалил! Ценю. Сигар, правда, не предложили… ну и ладно.
– Звал, батюшка? – в кабинет неслышно вошла невысокая, невзрачная… да, прямо скажем, страшненькая молодая девушка, моего роста и возраста.
Одета она была просто и не слишком богато – да и кто на богомолье станет разряжаться? Платье из светлого батиста, сшитое по последней моде, но без изысков: высокая талия, слегка присобранные рукава, длинная, до пола, юбка. Никакого, разумеется, выреза на груди, рукава тоже длинные. На плечи накинута лёгкая шаль – не кружевная (на такие излишества, видно, средств не хватило), а тканая, простенькая, с узором по краю. Поверх головы – тонкий почти прозрачный платок, надёжно скрывающий волосы, собранные на затылке в тугой узел.
Вывод напрашивался сам собой: вкус у родни имеется, а вот денег, похоже, в обрез. Муж, что ли, пьянчужка или бездельник?
По нам с Кудеевым вошедшая лишь скользнула взглядом, всё внимание – Афанасию. Стоит, глазки в пол, видно, что волнуется. Ясно: это и есть моя сестрица. Но сколько ей теперь? Помню, была немного старше меня, а мне двадцать три. Выглядит, правда, моложе. Фигурка стройная, грудь тоже при ней, причём солидная, а вот мордочка… не ахти. Впрочем, народ нынче непривередливый, и приданое за ней, наверное, дали хорошее – вот и пристроили замуж. Интересно, муж с ней тут, на богомолье, или одна она? И есть ли дети?
– Как дела у тебя, Полина? – мягко начал Афанасий, который, видно, знал её давно.
– Сегодня обратно собираюсь в Калугу, – бойко ответила девица. – Помолилась… Благодать такая! На душе чище стало. Спасибо тебе, батюшка, что не забываешь сиротку. Одна одинёшенька я на белом свете: родителей нет, деток Бог не дал, муж помер… Мне любая забота в радость.
Ага, вот и ответы: детей нет, мужа тоже.
– А вот и не одна ты, – оживился архимандрит. – Братец у тебя есть двоюродный. Пошто не сказывала?
– Не видимся мы… Далеко живёт. Да и слышала про него дурное: пьёт, к делу не приставлен, пороками одолеваем, жизнь ведёт неправедную. И ещё… батюшка мой покойный его облагодетельствовал, оставил капитал – да такой, что только мечтать можно! Мне, кроме домика да обстановки, ничего не досталось, а ему деньжищ отвалил. Вот и пропивает, наверное, до сих пор. Сказывали мне. Зачем он такой? Да и я ему, поди, без надобности.Девушка тут же занервничала:
– Неужто позавидовала? Негоже. Аль не ведаешь, что капитал на церковь оставлен? – мягко произнёс Афанасий, но я чутко уловил: дедок в гневе. А вот сестра – нет, огрызнулась:
– Думаю, церковь ещё не скоро построят. А если и начнут, то распоряжаться по завещанию деньгами брат будет. А тут возможностей много: купит, например, бревна дороже – ему часть денег назад занесут. Что там в итоге возведут? Да уворует он, точно уворует! Мне ли, дочке прокурора, не знать, как такие дела делаются? – поджала губы Полина. – Там, поди, уже ничего и не осталось от тех денег!
Это она сейчас про откаты говорит? Хм… А ведь я кое-что помню! Точнее, только что всплыло в голове. Капитал на постройку церкви изначально оставили под присмотр маменьки Алексея, и к моменту смерти дядьки она ещё была жива. И точно знаю – лишнего та себе не взяла. А когда и она вскоре отошла, распоряжаться деньгами стал её наследник, то есть этот идиот Алексей Алексеевич, в теле которого я теперь сижу. И в голову ему никакая «схемка» не пришла бы. Ибо туп! Как есть туп!
– Так в тебе гордыня играет! Изветы наводить вздумала? Что ты себе тут придумала? Стоит церковь уже, слыхал я про неё! И брат твой человек набожный и порядочный. В Москве учится будет, стихи пишет – да какие! – загремел голос, как оказалось, вовсе не плюшевого наместника. – Вот скажи, Алексей… пьёшь ли ты горькую? Грешен ли в том?
– Ваше высокопреподобие, пью! – покаянно воскликнул я и рухнул на колени, неистово крестясь. – Каюсь. Раньше пил сильнее, теперь – редко, только по поводу. Ума в голове прибавилось, понял, что жил неправедно. Научи, наставь на путь истинный.
А что делать? Речи у девки дерзкие, обидные, но в чём-то она права: Лёшка ведь и вправду жил без царя в голове. И не уворовал ничего только по своей тупости. Но спасать сестрицу надо, а то ещё чего доброго в монастырь упекут. Интересно, имеет ли архимандрит такое право?..
Моё признание оказалось неожиданным для Афанасия, как и моё появление, в качестве брата, для сестрицы.
– Гм… Хорошо, хорошо! – задумчиво проговорил архимандрит. – Врать не стал – и то похвально. Главное, что понял, как низко ты находишься на пути к Богу. А значит, есть шанс очиститься. Уже за это тебя стоит уважать… Встань, отрок. Малую епитимью на тебя наложу: для покаяния читай акафист Пресвятой Богородице ежедневно в течение недели.
– Теперь ты, Полина… Не допускаю тебя до причастия до покаяния на две недели. Подумай: наветы к Царству Божьему не приблизят.Он перевёл взгляд на сестру.
– А сейчас – обними брата. И не ссорьтесь!И, смягчившись, добавил:
Я поспешно встал и, широко скалясь, принял в объятия Полину, которая «радостно» ответила мне тем же. Сценка напомнила встречу Остапа Бендера с братом Колей из «Золотого телёнка». Та же самая неискренняя показушная радость – исключительно для строго духовного чина. Но нам обоим это сейчас было выгодно.
– Идите, дети мои! И да… – поднял руку архимандрит. – Заменяю отлучение от причастия на сто поклонов кажен дён, ежели приедешь погостить на неделю-другую в имение к своему братцу. Примешь гостью, Алексей?
Бля, будто у меня тут выбор есть!
Глава 4
Вид у Полины сделался елейный, будто она только что торт с безе умяла или ночь любви провела. А может, словила какую-то душевную благодать. Но довольная мордочка мигом перестала быть таковой, как только мы вышли от архимандрита и остались наедине, сразу стала хмурой и колючей. Видно было: крепко зла сестрица на Алексея Алексеевича.
– Ну что, Полина Петровна, в гости поедешь? – продолжаю изображать брата Колю. – Карета у меня, хоть и не новая, да неплохая, кони лихие – домчим с ветерком!.. Или тебе отлучение от причастия милее? Дело в том, что я в селе надолго не задержусь: скоро в Москву на учёбу поеду. Так что если хочешь погостить – самое время. Потом уж не до тебя будет.
– Ты мне, Лёшка, не указ, – процедила женщина сквозь зубы. – Самой решать изволю: коли поеду, то по доброй воле, а коли нет – то и силой не затащишь.
– Да ладно тебе, – усмехнулся я. – Словно я за косу тебя тащить к себе собрался…
– Ишь ты, барином себя прозвал! – глаза у неё сузились и уставились на меня, будто два буравчика. – А в делах – сопляк да выскочка.
– А всё ж карета у сопляка есть, а у некоторых – только ножки пешие, – парирую я, не удержавшись от шпильки.
– Так ведь ножками до рая дойти можно, а на карете – и в пропасть въехать не мудрено, – философски изрекла Полина, скрестив руки на груди.
И тут я понял: сестрица моя – отнюдь не простушка, хоть и старается казаться смиренной, да видом неказиста. С такой ухо востро держать надо.
– Да хоть бы и отлучение с позором! Но дело не только в этом, – продолжила Полина. – Отец Афанасий человек очень уважаемый, и его просьба, Лёшка, для меня всё едино что приказ. Придётся ехать в твою глушь… Ох, как не вовремя! Ты все мои планы порушил.
Она бросила на меня недовольный взгляд и заторопилась к выходу из лавры.
– Я-то чем порушил? Спятила, что ли? – возмутился я ей вслед. И не столько обвинениям – известно, бабы дуры: волос длинный, ум короткий, – сколько тому, что меня «Лёшкой» окрестили. Чё за панибратство? Ну ладно, родня, куда денешься… Тогда и я буду её Полькой звать!
– Ой помолчи уже! И так голову ломаю как быть. Дела у меня, понимаешь. Придётся тебе подождать дня три как тут управлюсь, тогда и поедем. Где ты остановился, чтоб не заблудиться? Я в трактире Ивана Дрочилы живу – сыщешь!
Зашибись! Три дня тут жить? Да с какого перепугу?
– Ты, Полька, умом слаба? Не буду я тебя ждать. Через час выезжаю. У меня там поля не убраны, недели три дома не был. Может, уже и усадебки-то нет… Не на кого оставить её было по-серьёзному.
– Что? Какая я тебе “Полька”? Полина Петровна! Только так! Сказала ждать, будешь ждать! Перечить вздумал?! Ишь я тебя быстро…
Сейчас от той смиренной послушницы, что я только что видел в келье архиерея ничего не осталось – передо мной стояла властная тётка. Но не на того напала: я ведь тоже могу рыкнуть, коли надо.
