– Значит так. Через час заеду к твоему Дрочиле. Поедешь ты со мной или своим ходом добираться будешь – мне дела нет. Но коли приедешь – не выгоню, и даже комнатку выделю. Живи, раз уважаемый человек просил приютить нахлёбницу. Но не будет тебя или не готова… вот те крест, уеду один! – и я с размахом перекрестился.
– Вот смотри, Михалушка, как дядя крестится, – донёсся из-за спины тоненький голосок какой-то бабы в цветастом платке, державшей за руку мальчонку лет пяти. – Сразу видно – верующий человек, а ты всё отлыниваешь.
Пока мы так препирались, незаметно вышли во двор, а тут – куполов этих с крестами!.. Ну, я уже говорил. И вокруг все, конечно, крестяться. Правда, так рьяно, пожалуй, я один.
Полина от моего напора притихла, и, помедлив с минуту, прошипела почти неслышно, но со злобой:
– Смотри, пожалеешь! У меня тут друзья имеются. А ну как намнут тебе бока?
– Дуэль?.. Отчего нет? Я вчера только одного застрелил, – равнодушно произнес я, напоминая наглой бабе, что я, между прочим, дворянин, и намять мне бока не так-то просто.
Так-то, конечно, совсем не на дуэли дело было, и не я даже, а Тимоха, но покерфейс держу.
– Ты смотри, какой бойкий стал! А мне сказывали только пьёшь, да деньги мои тратишь!
– Твои? Опять навет? – возмутился я. – А вернусь-ка я к отцу Афанасию, наверное. Раз ехать не хочешь…
– Да постой же! – всполошилась Полина. – Пошутила я лишь, испытать тебя хотела! Ты на карете, да? Ой, молодец! И парень, гляжу, видный стал, удалой! Неужели сестрице не уступишь? Тоже ведь сиротка. Одни мы с тобой на свете горемычные, так и будем куковать вдвоём. Нам держаться друг дружки надобно…
– Опять чушь сказала! – отрезал я. – У меня всё впереди: женюсь, детишек наделаю, а ты кукуй дальше одна, без меня. Жила же как-то!
Полина мне окончательно перестала нравиться, но и за дуру я её больше не держу. Вон как быстро личину сменила: только что была властной госпожой, распоряжающейся деревенским забитым селюком-алкоголиком, а теперь – заботливая и ласковая сестричка. Такая… такая может быть и вправду опасна.
– Ах, как больно стало! – театрально взвыла Полина. – Нет в тебе сострадания! Ну, не дал бог мне деток, мужа на дуэли убили, а ты ещё и напомнил… Не по-христиански это.
– Цирк тут не устраивай, – холодно ответил я. – Мне на твои слёзы после твоих же злых слов и угроз плевать. Я подброшу тебя до Дрочилы и дам ещё часик. В полдень выезжаю.
– А может, я к концу августа приеду? – предложила Полина. – Хотя… наместник заявил, что отлучит меня от причастия. То есть, если я не поеду, позор терпеть придётся. Так зачем тогда ехать? Да и сказано было – погостить! О, черт…
Действительно растерялась, или мастерски изображает растерянность? Я уже ни в чем не уверен. Хитрая, расчетливая баба!
– Сударь, пошто, жену свою худо воспитываешь?! – пробасил дед, здоровенный и седой, как лунь, важный, будто сам митрополит, и при том разряженный с показной роскошью. – В святом месте да чертей поминать?! За сие по устам бить надобно.
– Какую ещё жену?! – в один голос возмутились мы ему вслед, но старик уже потерял к нам всякий интерес и величаво удалился.
– Полька, ей богу – никак не могу! Еду-то всего на три недели, а потом назад, в Москву, дом мой без присмотра останется.
– Дом? В Москве? – прищурилась она. – Да откуда ему быть? Деревня у тебя бедная, да и сам ты гол как сокол… Я справлялась, – пропустила мимо ушей моё неуважительное «Полька», но видно было: оно ей не по нраву.
Ха! Думает, я стану перед ней душу выворачивать? Зря. У дураков и здесь век короток, а в девяностые грядущего столетия – и вовсе ни один из них не выжил бы.
– Ой, хороша карета, – притворно-восхищённо протянула сестра, окинув мой транспорт оценивающим взглядом.
– Знакомься: моя двоюродная сестра, Полина Петровна, а это – мой кучер и конюх… – представил я их друг другу.
– А мне-то зачем с челядью знаться? – с холодком перебила Полина.
– Пожалуйте в карету, барышня. Да не туда – вперёд спиной садись! Мой барин спиной назад ездить не любит!Тимоха на миг ошалел. Но он парень опытный – усмехнувшись уголком рта, открыл дверцу кареты и угодливо процедил:
Последние слова он почти прокричал, изрядно напугав девицу. Хотя, раз замужем была, то уже и не девица она вовсе.
– Да ты, смерд, хам, как я посмотрю? – вспыхнула Полина, и маска любящей родни наконец треснула. – Розгами бы тебя!
“Ну а как ты хотела? Ара на такие штуки мастак – любого из себя вывести сумеет. Думаешь, я с ним мёды хлебаю?” – усмехнулся я про себя, но вслух невозмутимо сказал:
– Свои крепостные будут – их и пори! А тебе, Тимоха, – пятак за заботу о барине.
Конюх пятак взял, и, поняв, что разъяснений сейчас не будет, залез на козлы и хлестнул коней.
– Давай, матушки! Притопи! – оглушил он нас криком.
Опять “матушки”! Да что ж такое? Мужики у меня кони! Самцы!
– Так что за домик-то? В добром ли месте? Земелька вокруг имеется? Откуда он у тебя? – вилась вокруг меня дорогой Полина, будто лиса вокруг курятника.
– А что за дела у тебя? На какие доходы живёшь? И кто мне шкуру собрался продырявить? – отвечал я вопросами на вопросы.
– Ну вот, так ничего и не рассказал мне, – с обидой протянула сестрица, когда мы подъехали к её трактиру.
– Так и ты мне тоже! – парировал я. – Ничего, заплачу кому надобно, сам всё выясню.
– И что это было? – недоумённо спросил Тимоха, когда Полина скрылась за воротами.
– Да и наместник узнал меня – дружен он был с моим дядей. И надо же такому совпадению быть: сестра моя, двоюродная, сюда, на богомолье явилась. Якобы дела у неё… – ответил я и тут же предостерег: – Осторожней с ней – не дура, знает много и даже угрожала… Дальше вместе поедем. Не спрашивай, зачем. Архимандрит просил восстановить семейные связи. Так что змея эта будет у нас гостить. Надеюсь, ненадолго.
– А кто главнее: архимандрит или епископ? – зачем-то поинтересовался любопытный Тимоха.
– Так-то епископ, конечно, – ответил я, подумав. – Но тут Афанасий – царь да бог. Человек он всем известный, и нам пригодиться может. Потерпим уж эту вздорную бабёнку.
– Баба она злая, себе на уме, – буркнул Тимоха. – Присмотрю-ка я за ней в деревне.
– Зачем тебе это? Она ж страшная, как чёрт, и ни во что тебя не ставит, – правильно понял кобелиный интерес слуги я.
– Думаешь, баба не захочет всё про тебя вызнать? – здраво рассудил конюх. – Тут мой шанс: навру ей с три короба и полапаю заодно. Вон какой у неё сочный зад!
С кем я живу? Ни стыда, ни совести! Да я по сравнению с ним святой! Потрогав свои волосы, и не обнаружив нимба, я вздохнул и пошёл собираться.
Разумеется, в полдень мы не выехали. Полина Петровна, умильно улыбаясь да корча рожицы, собиралась долго – вещей у неё оказалось с избытком. Сколько же она в трактире том просидела? При этом всё пыталась меня обаять. Даже до Тимохи добралась: щёку ему потрепала, назвала сперва «букой», потом «песиком», а после опять обругала, но уже с хитрецой – мол, плут ты изрядный, небось не одно бабье сердце разбил. Тот аж остолбенел от таких речей и задумался. Сдаётся, если и были до этого у конюха мысли о блуде, то после такого настойчивого интереса, они могут и пропасть.
Выехали мы лишь в час, и в карету еле втиснули сундук, два саквояжа, корзину, картонку и маленькую собачонку. Шучу: собачки не было, но остальное наличествовало.
– Так и будешь дуться? – ласково спросила Полина, пристроившись напротив меня. – Ну, бывает, норов свой покажу: привыкла я одна жить, некому и по устам стукнуть, как тот дед советовал… Надо же – «жена»! Ох и насмешил! – фыркнула она, прикрывая улыбку ладошкой. – Давай уж, Лёшенька, по-людски: мы ж родня. Гляди, вот тебе от сердца подарок – наша Голозадовская реликвия.
С этими словами Полина протянула мне нательный крестик из золота, по виду старинный. Весу в нём немного, но раз фамильный… чего ж не взять?! Мне всё, что дарят, в радость – ни от чего не откажусь.
– Давай расцелуемся, что ли! – обрадовалась она. – Рада я тебе, право рада!
И потянулась ко мне, наклоняясь так, что Тимоха, заглянувший в это время в окошко кареты, чуть не выронил вожжи: зад у сестрицы был и правда внушительный.
А я в тот миг и вправду задумался: так ли уж хороша мысль угодить архимандриту? Сестричка моя, чую, ни перед чем не остановится.
– Так что за домишко у тебя, братец? – вновь невинно осведомилась Полина сладким голоском, да таким, что впору в церковном хоре петь.
– А у тебя, сестрица, что за дела в Сергиевом Посаде? С кем таким водишься, что мне, дворянину, дерзнула угрожать? – не уступил я, решив: пусть сперва сама расколется, а уж после, пожалуй, расскажу и про дом. Всё равно узнает.
– Ладно, поведаю, – смягчилась она, – токмо меж нами да чтоб никому. – И, косясь в сторону Тимохи, добавила: – Сейчас окошко прикрою. Ты, гляжу, своему слуге доверяешь, а я – нет. Так вот, слушай…
Глава 5
– Муж мой покойный, хоть и не был праведником да верным супругом, одно умел – псов разводить…
Я тут же потерял интерес к её «секретам». Что за тайна? Дело обычное – многие помещики таким промышляют. И занятие это для дворянина вполне подходящее, чего там скрывать?
– Когда его на дуэли пристрелили – и было, прямо скажу, за что – полез, охальник, к жене поручика – мне одна только свора в наследство и осталась! – с горечью и обидой выговорила Полина.
– Борзые? – сделал я вид, что мне интересно. На деле и так уже знаю: гончие – стая, а свора – эта чаще борзые.
– И какие! – оживилась Полина. – Во всей округе лучших было не сыскать. Но ещё одна беда приключилась: доезжачий, который у нас не крепости был, через день после смерти мужа сразу и уволился. А двое молодых, что я наняла вместо него, и в подмётки тому Александру не годились. Прыти да умения ни на грош.
– Делать нечего, стала я собак продавать: и денежка, и хлопот меньше, – продолжила рассказ о своей невеселой жизни сестра. – Но год назад объявился один знакомец мужа. Человек пустой – собутыльник его. Но свел он меня со своим дядюшкой, а тот – барон, три тысячи душ, театр собственный держит! И дюже ему мои собачки приглянулись – выкупил всех разом, без торга. Деньги те я в бумаги вложила, на то и живу. Сам разумеешь, вдове вновь замуж трудно выйти, да и землицы у нас с мужем не было. Поместья же дядюшки моего покойного, по его воле, распроданы, а деньги на известное дело пошли, – тут сестра метнула в мою сторону короткий, злой взгляд. – Хорошо, хоть дом остался.
Беседуем. Я вижу, что вдова со мной не вполне откровенна и что-то, по всей видимости, недоговаривает, но тем не менее про себя, как и договаривались, тоже рассказал: и про неожиданный подарок от соседки-помещицы, и про желание отведать московской жизни, и про беду с поместьем, которое, боюсь, совсем захиреет без хозяйского пригляда. Оно, конечно, зима уже на носу: собрать бы урожай да до весны вроде бы и спокойно жить можно. Однако ж боязно.
– У нас в тоже Калуге примеров хватает: только поручишь добро своё в управление какому-нибудь прощелыге – глядишь, и сам по миру пошёл, – рассуждает Поля со знанием дела. – Нет нынче честных людей! Сегодня ты богатейка, а завтра – стоишь с протянутой рукой, али в долг лезешь. – При этих словах она сладко потянулась, точно сытая кошка.
Заподозрив неладное и прикинувшись простачком, я осторожно стал выспрашивать про бумаги, в кои сестрица деньги вложила. И вдруг, к собственному удивлению, понял: родня моя займами промышляет! Тут же в памяти всплыла старуха-процентщица и раскольниковское: «Тварь я дрожащая или право имею?» Но я сумел утаить своё открытие, виду не подал. Тут ещё и Тимоха выручил: объявил, что срочно нужна остановка – у одного из коней подковка слетела на здешних «автобанах». К счастью, поблизости деревенька оказалась, и кузнец в ней сыскался.
Пока Тимоха хлопотал с мелким ремонтом транспортного средства, мы с Полиной уселись обедать моими московскими припасами. Сестрица же ещё и вина к трапезе предложила. Сидит, соловьём разливается, про разное рассказывает. Мол, в Посаде хотела столовое серебро прикупить… Ха! Три раза. Уверен, под заклад серебришко взяла бы.
– Ты пей, Лёшенька, мне поститься надобно, я тебе компанию составлять не буду, – сладко пела Полина.
Споить хочет? Проверить, действительно ли я бросил пить? Но в теле её братца теперь не слабовольный тюфяк, что от одного вида чарки млеет, а я – поживший, который и в запоях бывал не раз, и трезвую жизнь знал. Уж мне-то ведомо, что питие опасно, и мера моя мне известна: сколько при своём весе позволить могу, а где остановиться надо.
– Ехать надобно, мало нынче проехали, а до постоялого двора ещё часа три. И пить я боле не стану, – сказал я и оставил недопитое вино в бутыли. Литра полтора там было, не меньше.
Поля аж глаза округлила, дивясь. Чтобы алкаш да бросил недопитое, когда в бутылке ещё половина плескается, а дух винный по всей карете витает?! Где ж это видано?! Народ здесь если начинает бухать, то до последней капли. Культуры пития нет и в помине. А вот у меня – есть, хоть и выпить, чего греха таить, я люблю.
Переславль-Залесский мы проскочили на другой день, даже не остановившись. И лишь отъехав от города прилично, уже затемно добрались до постоялого двора. Тут, разумеется, опять пытались меня споить. Отказался, само собой, и отправился спать в наш с Тимохой номер. Кстати, местным я заплатил за уход за конями – пусть мой кучер отдохнёт, а профи лошадушек накормят да почистят. Жалеть семи копеек на это дело не стал – такова нынче цена за услугу.
Подавальщица в трактире дороже обошлась бы. Но там такая корма! Однако мы с Тимохой намёки её непристойные отвергли: вернее, я отверг, пока кучер мой пребывал в ступоре, не сводя глаз с прелестей работницы. Не до баб нынче. Завтра планируем побольше проехать. До Ростова Великого, впрочем, не дотянем. Там же я планирую денёк пожить: город большой, ярмарки, может, чего прикуплю в хозяйство. А уж оттуда путь на Нерехту. Не представляю пока что это за населённый пункт. Потом Кострома, и поутру – в своё село. Дня три, четыре, а то и пять, пожалуй, в дороге будем.
И это мы ещё гоним! Не в том смысле, что брешем, а что коней не щадим. Те, отдохнув и профилонил в Москве, такому “стахановскому” темпу движения не особо рады, но у Тимохи есть кнут и он его не бережёт.
– Лёш, Лёш, гляди – пожар! – растолкал меня посреди ночи конюх.
И верно: сквозь маленькое мутное оконце виднелись всполохи огня. Где-то вдали, не у трактира – скорее в деревеньке, верстах в пяти от тракта.
– Ипическая сила… – зевнул я. – Да шут с ними, чем мы поможем? Ты, что ли, пожарник?
– Да я так… Ветер нынче неслабый. А ну как лес загорится? От леска-то мы недалече, – пробормотал кучер.
– Какой ещё лес? – фыркнул я. – Чахлая рощица из кривых берёз да осинок. Спи! – командую.
И я оказался прав: пожар потушили без нашего участия, но уже утром, за завтраком, нас настигли его последствия. К столу, за которым мы с Тимохой сидели, неслышно подкрался седоватый священник. Чина его я толком не понял, однако, судя по окладистой бороде и чёрной рясе, подпаленной кое-где по подолу, понял – из чёрного духовенства он.
Лицо у старца было осунувшееся, глаза красные от бессонной ночи. Но держался он прямо, голос спокойный, и в нём больше смирения, чем жалобы.
– Милостивый государь, – начал священнослужитель низким голосом, степенно поклонившись, – не сочтите за дерзость. Слух имею, что путь ваш лежит Ростовским трактом.
Я обернулся и смерил монаха внимательным взглядом.
– Верно говорите, батюшка, держим путь на Ростов. Проездом, правда. А вам чем помочь надобно?
– Недавний погорелец я, – начал священник, и голос его дрогнул. – Дом мой в огне сгинул, всё добро в пепел обратилось, книги церковные, иконы – всё прахом пошло. Да видно, на то божья воля… – и он размашисто перекрестившись, стал бормотать что-то себе под нос, наверное молитовку.
– Так вы просите подвезти вас? – уточнил я, стараясь вложить в голос сочувствие.
– Не за себя прошу, – покачал старик седою головой. – За племянничка моего родного, сироту бездомного, что со мной жил. Решил он в город податься, счастья там поискать, да ноги больны и силы уж не те… Беда его придавила, да и я сам немощен.
Поп тяжело вздохнул и стал мелко креститься.
– Просьба моя проста, – наконец произнёс он, собравшись. – Места его вещи много не займут: сундуков нет, всё пожрало пламя. За труд ваш я молиться стану. А молитва – не пустое слово: до небес она дойдёт.
– Молитва – дело хорошее. Что ж… лошадей нагрузим, но место сыщем. Пусть садится! Не пристало оставлять страждущих на дороге, коли помочь можем.Я улыбнулся краем губ:
– Благодарствую, сударь. Господь сторицею воздаст.Старик низко склонился:
Странно как-то… Ну, сгорел дом, имущество – беда, конечно, но не великая. Земля ведь главная ценность, а дом новый за пару недель поставить можно, коли лес под рукой. Но разгадка крылась в личности моего нового попутчика. Им оказался отставник, который жил при родственнике-попе, а теперь вот, после пожара, остался без крыши над головой. Попа-то прихожане не оставят в беде, может, и новый дом выстроят. А ему что?
Отставники, я знаю, с крестьянской общиной редко уживались: привыкли к военному порядку, а «мир» жил по своим законам. Выходит, помощи ему ждать неоткуда. Потому и тянет его в Ростов Великий.
Полина изумилась новому соседу – крепкому ещё дядьке, лет под пятьдесят, с ясными глазами и без бороды, что сразу выдавало в нём военного, но, помявшись, всё же пододвинула свою задницу. Ну, не мне ж тесниться вдвоём на лавке?
– Давно уйти хотел, да всё духу не доставало, – заговорил Ермолай, всё ещё возбужденный недавним происшествием. – А вчера, как в одних портках из избы выскочил, так и прояснилось в голове: не так, видать, живу я!
– А я, стало быть, в имение своё еду. Вот сестрица моя, вдовая, – радушно представил я соседку слева. Поле-то охота в окошко на лесок глядеть, а он как раз слева тянулся.
– Много ли землицы у вас? А крепостных? – не проявил робости и стал меня расспрашивать Ермолай.
Оказалось, грамотен он: и в школе при сельском храме учителем подрабатывал, и писарем приходилось бывать.
