– А что за дела у тебя? На какие доходы живёшь? И кто мне шкуру собрался продырявить? – отвечал я вопросами на вопросы.
– Ну вот, так ничего и не рассказал мне, – с обидой протянула сестрица, когда мы подъехали к её трактиру.
– Так и ты мне тоже! – парировал я. – Ничего, заплачу кому надобно, сам всё выясню.
– И что это было? – недоумённо спросил Тимоха, когда Полина скрылась за воротами.
– Да и наместник узнал меня – дружен он был с моим дядей. И надо же такому совпадению быть: сестра моя, двоюродная, сюда, на богомолье явилась. Якобы дела у неё… – ответил я и тут же предостерег: – Осторожней с ней – не дура, знает много и даже угрожала… Дальше вместе поедем. Не спрашивай, зачем. Архимандрит просил восстановить семейные связи. Так что змея эта будет у нас гостить. Надеюсь, ненадолго.
– А кто главнее: архимандрит или епископ? – зачем-то поинтересовался любопытный Тимоха.
– Так-то епископ, конечно, – ответил я, подумав. – Но тут Афанасий – царь да бог. Человек он всем известный, и нам пригодиться может. Потерпим уж эту вздорную бабёнку.
– Баба она злая, себе на уме, – буркнул Тимоха. – Присмотрю-ка я за ней в деревне.
– Зачем тебе это? Она ж страшная, как чёрт, и ни во что тебя не ставит, – правильно понял кобелиный интерес слуги я.
– Думаешь, баба не захочет всё про тебя вызнать? – здраво рассудил конюх. – Тут мой шанс: навру ей с три короба и полапаю заодно. Вон какой у неё сочный зад!
С кем я живу? Ни стыда, ни совести! Да я по сравнению с ним святой! Потрогав свои волосы, и не обнаружив нимба, я вздохнул и пошёл собираться.
Разумеется, в полдень мы не выехали. Полина Петровна, умильно улыбаясь да корча рожицы, собиралась долго – вещей у неё оказалось с избытком. Сколько же она в трактире том просидела? При этом всё пыталась меня обаять. Даже до Тимохи добралась: щёку ему потрепала, назвала сперва «букой», потом «песиком», а после опять обругала, но уже с хитрецой – мол, плут ты изрядный, небось не одно бабье сердце разбил. Тот аж остолбенел от таких речей и задумался. Сдаётся, если и были до этого у конюха мысли о блуде, то после такого настойчивого интереса, они могут и пропасть.
Выехали мы лишь в час, и в карету еле втиснули сундук, два саквояжа, корзину, картонку и маленькую собачонку. Шучу: собачки не было, но остальное наличествовало.
– Так и будешь дуться? – ласково спросила Полина, пристроившись напротив меня. – Ну, бывает, норов свой покажу: привыкла я одна жить, некому и по устам стукнуть, как тот дед советовал… Надо же – «жена»! Ох и насмешил! – фыркнула она, прикрывая улыбку ладошкой. – Давай уж, Лёшенька, по-людски: мы ж родня. Гляди, вот тебе от сердца подарок – наша Голозадовская реликвия.
С этими словами Полина протянула мне нательный крестик из золота, по виду старинный. Весу в нём немного, но раз фамильный… чего ж не взять?! Мне всё, что дарят, в радость – ни от чего не откажусь.
– Давай расцелуемся, что ли! – обрадовалась она. – Рада я тебе, право рада!
И потянулась ко мне, наклоняясь так, что Тимоха, заглянувший в это время в окошко кареты, чуть не выронил вожжи: зад у сестрицы был и правда внушительный.
А я в тот миг и вправду задумался: так ли уж хороша мысль угодить архимандриту? Сестричка моя, чую, ни перед чем не остановится.
– Так что за домишко у тебя, братец? – вновь невинно осведомилась Полина сладким голоском, да таким, что впору в церковном хоре петь.
– А у тебя, сестрица, что за дела в Сергиевом Посаде? С кем таким водишься, что мне, дворянину, дерзнула угрожать? – не уступил я, решив: пусть сперва сама расколется, а уж после, пожалуй, расскажу и про дом. Всё равно узнает.
– Ладно, поведаю, – смягчилась она, – токмо меж нами да чтоб никому. – И, косясь в сторону Тимохи, добавила: – Сейчас окошко прикрою. Ты, гляжу, своему слуге доверяешь, а я – нет. Так вот, слушай…
Глава 5
– Муж мой покойный, хоть и не был праведником да верным супругом, одно умел – псов разводить…
Я тут же потерял интерес к её «секретам». Что за тайна? Дело обычное – многие помещики таким промышляют. И занятие это для дворянина вполне подходящее, чего там скрывать?
– Когда его на дуэли пристрелили – и было, прямо скажу, за что – полез, охальник, к жене поручика – мне одна только свора в наследство и осталась! – с горечью и обидой выговорила Полина.
– Борзые? – сделал я вид, что мне интересно. На деле и так уже знаю: гончие – стая, а свора – эта чаще борзые.
– И какие! – оживилась Полина. – Во всей округе лучших было не сыскать. Но ещё одна беда приключилась: доезжачий, который у нас не крепости был, через день после смерти мужа сразу и уволился. А двое молодых, что я наняла вместо него, и в подмётки тому Александру не годились. Прыти да умения ни на грош.
– Делать нечего, стала я собак продавать: и денежка, и хлопот меньше, – продолжила рассказ о своей невеселой жизни сестра. – Но год назад объявился один знакомец мужа. Человек пустой – собутыльник его. Но свел он меня со своим дядюшкой, а тот – барон, три тысячи душ, театр собственный держит! И дюже ему мои собачки приглянулись – выкупил всех разом, без торга. Деньги те я в бумаги вложила, на то и живу. Сам разумеешь, вдове вновь замуж трудно выйти, да и землицы у нас с мужем не было. Поместья же дядюшки моего покойного, по его воле, распроданы, а деньги на известное дело пошли, – тут сестра метнула в мою сторону короткий, злой взгляд. – Хорошо, хоть дом остался.
Беседуем. Я вижу, что вдова со мной не вполне откровенна и что-то, по всей видимости, недоговаривает, но тем не менее про себя, как и договаривались, тоже рассказал: и про неожиданный подарок от соседки-помещицы, и про желание отведать московской жизни, и про беду с поместьем, которое, боюсь, совсем захиреет без хозяйского пригляда. Оно, конечно, зима уже на носу: собрать бы урожай да до весны вроде бы и спокойно жить можно. Однако ж боязно.
– У нас в тоже Калуге примеров хватает: только поручишь добро своё в управление какому-нибудь прощелыге – глядишь, и сам по миру пошёл, – рассуждает Поля со знанием дела. – Нет нынче честных людей! Сегодня ты богатейка, а завтра – стоишь с протянутой рукой, али в долг лезешь. – При этих словах она сладко потянулась, точно сытая кошка.
Заподозрив неладное и прикинувшись простачком, я осторожно стал выспрашивать про бумаги, в кои сестрица деньги вложила. И вдруг, к собственному удивлению, понял: родня моя займами промышляет! Тут же в памяти всплыла старуха-процентщица и раскольниковское: «Тварь я дрожащая или право имею?» Но я сумел утаить своё открытие, виду не подал. Тут ещё и Тимоха выручил: объявил, что срочно нужна остановка – у одного из коней подковка слетела на здешних «автобанах». К счастью, поблизости деревенька оказалась, и кузнец в ней сыскался.
Пока Тимоха хлопотал с мелким ремонтом транспортного средства, мы с Полиной уселись обедать моими московскими припасами. Сестрица же ещё и вина к трапезе предложила. Сидит, соловьём разливается, про разное рассказывает. Мол, в Посаде хотела столовое серебро прикупить… Ха! Три раза. Уверен, под заклад серебришко взяла бы.
– Ты пей, Лёшенька, мне поститься надобно, я тебе компанию составлять не буду, – сладко пела Полина.
Споить хочет? Проверить, действительно ли я бросил пить? Но в теле её братца теперь не слабовольный тюфяк, что от одного вида чарки млеет, а я – поживший, который и в запоях бывал не раз, и трезвую жизнь знал. Уж мне-то ведомо, что питие опасно, и мера моя мне известна: сколько при своём весе позволить могу, а где остановиться надо.
– Ехать надобно, мало нынче проехали, а до постоялого двора ещё часа три. И пить я боле не стану, – сказал я и оставил недопитое вино в бутыли. Литра полтора там было, не меньше.
Поля аж глаза округлила, дивясь. Чтобы алкаш да бросил недопитое, когда в бутылке ещё половина плескается, а дух винный по всей карете витает?! Где ж это видано?! Народ здесь если начинает бухать, то до последней капли. Культуры пития нет и в помине. А вот у меня – есть, хоть и выпить, чего греха таить, я люблю.
Переславль-Залесский мы проскочили на другой день, даже не остановившись. И лишь отъехав от города прилично, уже затемно добрались до постоялого двора. Тут, разумеется, опять пытались меня споить. Отказался, само собой, и отправился спать в наш с Тимохой номер. Кстати, местным я заплатил за уход за конями – пусть мой кучер отдохнёт, а профи лошадушек накормят да почистят. Жалеть семи копеек на это дело не стал – такова нынче цена за услугу.
Подавальщица в трактире дороже обошлась бы. Но там такая корма! Однако мы с Тимохой намёки её непристойные отвергли: вернее, я отверг, пока кучер мой пребывал в ступоре, не сводя глаз с прелестей работницы. Не до баб нынче. Завтра планируем побольше проехать. До Ростова Великого, впрочем, не дотянем. Там же я планирую денёк пожить: город большой, ярмарки, может, чего прикуплю в хозяйство. А уж оттуда путь на Нерехту. Не представляю пока что это за населённый пункт. Потом Кострома, и поутру – в своё село. Дня три, четыре, а то и пять, пожалуй, в дороге будем.
И это мы ещё гоним! Не в том смысле, что брешем, а что коней не щадим. Те, отдохнув и профилонил в Москве, такому “стахановскому” темпу движения не особо рады, но у Тимохи есть кнут и он его не бережёт.
– Лёш, Лёш, гляди – пожар! – растолкал меня посреди ночи конюх.
И верно: сквозь маленькое мутное оконце виднелись всполохи огня. Где-то вдали, не у трактира – скорее в деревеньке, верстах в пяти от тракта.
– Ипическая сила… – зевнул я. – Да шут с ними, чем мы поможем? Ты, что ли, пожарник?
– Да я так… Ветер нынче неслабый. А ну как лес загорится? От леска-то мы недалече, – пробормотал кучер.
– Какой ещё лес? – фыркнул я. – Чахлая рощица из кривых берёз да осинок. Спи! – командую.
И я оказался прав: пожар потушили без нашего участия, но уже утром, за завтраком, нас настигли его последствия. К столу, за которым мы с Тимохой сидели, неслышно подкрался седоватый священник. Чина его я толком не понял, однако, судя по окладистой бороде и чёрной рясе, подпаленной кое-где по подолу, понял – из чёрного духовенства он.
Лицо у старца было осунувшееся, глаза красные от бессонной ночи. Но держался он прямо, голос спокойный, и в нём больше смирения, чем жалобы.
– Милостивый государь, – начал священнослужитель низким голосом, степенно поклонившись, – не сочтите за дерзость. Слух имею, что путь ваш лежит Ростовским трактом.
Я обернулся и смерил монаха внимательным взглядом.
– Верно говорите, батюшка, держим путь на Ростов. Проездом, правда. А вам чем помочь надобно?
– Недавний погорелец я, – начал священник, и голос его дрогнул. – Дом мой в огне сгинул, всё добро в пепел обратилось, книги церковные, иконы – всё прахом пошло. Да видно, на то божья воля… – и он размашисто перекрестившись, стал бормотать что-то себе под нос, наверное молитовку.
– Так вы просите подвезти вас? – уточнил я, стараясь вложить в голос сочувствие.
– Не за себя прошу, – покачал старик седою головой. – За племянничка моего родного, сироту бездомного, что со мной жил. Решил он в город податься, счастья там поискать, да ноги больны и силы уж не те… Беда его придавила, да и я сам немощен.
Поп тяжело вздохнул и стал мелко креститься.
– Просьба моя проста, – наконец произнёс он, собравшись. – Места его вещи много не займут: сундуков нет, всё пожрало пламя. За труд ваш я молиться стану. А молитва – не пустое слово: до небес она дойдёт.
– Молитва – дело хорошее. Что ж… лошадей нагрузим, но место сыщем. Пусть садится! Не пристало оставлять страждущих на дороге, коли помочь можем.Я улыбнулся краем губ:
– Благодарствую, сударь. Господь сторицею воздаст.Старик низко склонился:
Странно как-то… Ну, сгорел дом, имущество – беда, конечно, но не великая. Земля ведь главная ценность, а дом новый за пару недель поставить можно, коли лес под рукой. Но разгадка крылась в личности моего нового попутчика. Им оказался отставник, который жил при родственнике-попе, а теперь вот, после пожара, остался без крыши над головой. Попа-то прихожане не оставят в беде, может, и новый дом выстроят. А ему что?
Отставники, я знаю, с крестьянской общиной редко уживались: привыкли к военному порядку, а «мир» жил по своим законам. Выходит, помощи ему ждать неоткуда. Потому и тянет его в Ростов Великий.
Полина изумилась новому соседу – крепкому ещё дядьке, лет под пятьдесят, с ясными глазами и без бороды, что сразу выдавало в нём военного, но, помявшись, всё же пододвинула свою задницу. Ну, не мне ж тесниться вдвоём на лавке?
– Давно уйти хотел, да всё духу не доставало, – заговорил Ермолай, всё ещё возбужденный недавним происшествием. – А вчера, как в одних портках из избы выскочил, так и прояснилось в голове: не так, видать, живу я!
– А я, стало быть, в имение своё еду. Вот сестрица моя, вдовая, – радушно представил я соседку слева. Поле-то охота в окошко на лесок глядеть, а он как раз слева тянулся.
– Много ли землицы у вас? А крепостных? – не проявил робости и стал меня расспрашивать Ермолай.
Оказалось, грамотен он: и в школе при сельском храме учителем подрабатывал, и писарем приходилось бывать.
За беседами и путь короче был, но до Ростова мы всё же не добрались, на постой напросились в какой-то хуторок. Я и за погорельца заплатил, но он два пятака назад сунул: кое-какие средства у него, как оказалось, имелись, в захоронке медь да серебро уцелело, не сгорело.
– Слышь, Лёшь, а если нанять Ермолая к нам в управляющие? – тихонько предложил поутру мой товарищ по попаданству. – Я в людях разбираюсь, вижу – честный дядька.
– Да он в сельском хозяйстве не рылом ни ухом, всю жизнь же воевал! – привел весомый аргумент я.
– А ты – рылом или ухом? Ещё меньше понимаешь, а управлять собираешься. Сейчас кто главный? Иван? Который что-то с жемчугом мутил, да лес твой, возможно, подворовывал? Ой, по миру пойдём! А тут военный, да родня попу тому. А не стал бы монах просить за дурного человека, хотя бы даже и за племянника.
Еду, приглядываюсь к попутчику. В основном, он с Полиной беседует, и уже выведал, что та и тканями какими-то торговала, и книгами от офицеров-друзей мужа якобы, промышляла… Вполне возможно, это тоже ценности, полученные в заклад. А то и того хлеще – контрабанда какая.
К обеду показались стены Ростова Великого, и я, наконец, созрел предложить рублей 200 в год ассигнациями Ермолаю. Будут доходы выше – накину полтинник, а то и сотку.
– Ой, как нежданно… – опешил Ермолай. – Я ведь думал, писарем где пристроиться.
Полина тут же вышла из образа ласковой сестры и зашипела:
– Не нажил ты ума Лешка, ой, не нажил. Человек, может, и хороший, да что он понимает в сельском быту?
– А я что понимаю? – привожу те же аргументы, что и Тимоха. – Ничего ровным счетом. Но управлять бы пришлось. Или довериться старосте, а он у меня из доверия вышел.
– А вот и понимаю! – горячо запротестовал Ермолай. – Я служил всего двенадцать лет, а до того батюшке моему покойному, брату отца Никодима, что за меня слово замолвил, помогал. И пахать умею, и сеять. Да и после ранения уж третий год в селе живу. Не сумлевайтесь – разберусь! Но всё ж подумать надобно… покумекать.
Мы уже проехали предместья Ростова, показалось озеро Неро, а Ермолай всё молчал, ответа не давал.
– Нет, так я не могу, – вдруг сказал он, удивив меня. Но оказалось – не отказ это вовсе.
– Надо бы сперва Голозадово твоё поглядеть, – продолжил дядька. – Тогда уж и решение приму. Возьмёшь меня, коли дальше поеду? А нет – обратно сам выберусь. Уж в Костроме у меня друзья-однополчане найдутся.
Глава 6
– Что ж, пусть будет так, – согласился я на осмотр будущего фронта работ.
Ведь в это время – да и в наше тоже – честного человека, которому можно довериться, сыскать непросто. А чтоб ещё и грамотный попался – то и вовсе редкость.
Заехали, наконец, в Ростов. Я уже понемногу осваиваюсь в этом времени и не дичаюсь здешних порядков, хотя мне, человеку из будущего, многое до сих пор непривычно. Например, узкие улочки, булыжником вымощенные, местами в грязи увязшие после дождя, кажутся слишком тесными и кривыми рядом с прямыми шоссе моего века.
Добираемся до рынка, спешиваемся и идём, оставив Тимоху следить за лошадьми, по рядам. Здесь вовсю кипит жизнь, и сразу видно, что экономика Руси дышит полной грудью. Тут тебе и сукна из Москвы, и меха из Сибири, рыба и солёные огурцы с озера Неро. Тьфу, рыба с Неро, а огурцы… да где угодно растут. Звонко перекликаются торговки, предлагая товар, запахи рыбы, дыма и пряностей стоят густым туманом.
А вот знаменитая ростовская финифть. Я знаю, что когда-нибудь этот промысел станет гордостью города, но сейчас мастера сидят за маленькими лавками, кланяются редким покупателям и не подозревают, что их работы будут храниться в музеях.
Не спеша делаем покупки, а я попутно приглядываюсь к попутчикам. Сестрица моя местами скромна и благочестива, а вот уже орёт на торговку и чуть ли не вцепилась ей в волосья даже – не понравилась цена на какие-то платки. Хм… купила сразу полдюжины. Вот уж не поверю, что нет в её поклаже платка. Да и зачем ей этот, скажем так, невысокого уровня товар, более подходящий крестьянкам? А свистульки зачем, с десяток? Трубки и кисеты?..
О, кстати, а мне что для моего папиросного бизнеса надо? Смотрю, между лавками с мехами и финифтью стоит пара оборванцев с тюками махорки – они зазывают покупателей, выкрикивая:
– Табак, табак душистый! Курский, турецкий, кому по грошу щепоть, кому фунт!
Чуть поодаль старуха раскладывает кисеты и трубки:
– Подходи, добрый человек. У нас на всяк карман кисет, на всяк роток трубка найдётся.
Я приценился. Хм… махорки бы взять фунт-другой для пробы, да кисетов десяток. Ещё коробочки деревянные у коробейника можно заказать – вместо картонных пачек будут. Бумага вот беда: тут только писчая да книжная, толстовата будет.
Чёрт, не о том думаю… А ведь, похоже, подарки сестрица закупает! Неужто и впрямь дворню мою одаривать надумала, дабы выведать всё про меня? Ну что ж, флаг в руки: ей такого наговорят, что диву дашься. И главное, правду, не соврут.
Вот только незадача: второй месяц я в теле барина, и нового «меня» толком никто не знает. Да что там – я сам себя ещё до конца не понял. Молодое тело да горячая кровь шибко на разум действуют.
Хитра, ох хитра, Голозадова-старшая…
А вот Ермолай, вижу, в деньгах не купается. Курить не курит – и то хорошо: хоть в моём имении ничего не спалит. Купил себе лишь ножичек засапожный. Ну это понятно: без ножа нынче никуда, у самого два с собой.
Так, ладно, загадка со странными покупками разгадана – пора бы и в книжную лавку заглянуть… “ФедороФФ и сыновья”. Во как, с двумя «ФФ» на конце! Купчина, видно, фамилией своей гордится – у местных-то она далеко не у всех имеется.
У Тимохи, к примеру, никакой фамилии и в помине не было. Когда ж паспорт ему выписывал, пошутил: дескать, будешь Тимофей Тимофеевич Черномырдин. Батя его, тоже Тимофей, видать, не мудрствуя, сына в честь себя назвал. А «Черномырдин» – оттого, что Тимоха в тот день весь в саже печной был, ну я и выдумал. По отчеству да к низшему сословию? Да плевать! Я тут барин – и мне решать.
Басовито звякнул колокольчик над дверью, возвестив о моём появлении, и из-за прилавка выглянул, наверное, один из сыновей самого ФедороФФа. Мордатый да важный. Поклонился, разумеется, – благородного человека во мне сразу признал. Но сделал это как-то с ленцой, без усердия.
Одет же он был франтовато: косоворотка вышитая бисером, подпоясана алым кушаком, чуб по моде на бок зализан, а сапоги – прям новьё, блестят кожей. Тут уж верно: хочешь оценить, насколько богат человек, гляди на обувь. Впрочем, и в будущем также: разве что вместо сапог ещё и на часы внимание обращают.
– Чего изволите? – невозмутимо спросил парень. – Вот есть новые газеты и журналы из Москвы. Правда, “Московский вестник” раскупили, там стихи уж больно хороши были – про Бородино. И что-то дамское, от чего оне млеют.
Я в изумлении выпучил глаза – похоже, слава моя впереди меня бежит!
– Покажи-ка, любезный, что из бумаги имеешь? Тонкая нужна, вроде той, что на конверты идёт, но недорогая, – прошу я.
