На пустынной улице к этому часу не было почти никого. Все разошлись, разъехались по делам. Едальня нашлась за поворотом и была единственной в округе, судя по карте.
Я толкнула тяжелую дверь, над нею зазвенел колокольчик. Внутри пахло намного приятнее, чем на кухне общежития, и мой желудок отчаянно заурчал. Из десяти столиков два были заняты: за одним сидела молодая пара и о чем-то увлеченно беседовала, за другим – пожилой мужчина джентльменской наружности. Аристократ, наверное, но почему он живет здесь, в таком кошмарном городке? Обычно богатеи предпочитают селиться подальше от Севера. Я несколько секунд полюбовалась его явно дорогущим костюмом из синей шерсти и белоснежным шарфом, повязанным на шее аккуратно, складочка к складочке.
Подавальщица трепалась с барменом, не обращая на меня никакого внимания. Я неловко переступила с ноги на ногу, не понимая, как себя вести. Мне не доводилось бывать в едальнях: пока жила дома, питалась исключительно домашней кухней, пока была студенткой – ела в столовой.
– Прошу прощения, – обратилась я к девушке в фартуке.
Та обернулась нехотя, с недовольством во взгляде.
– Я могу здесь поесть?
– А для чего еще вы здесь? – Она закатила глаза и протянула мне картонную папку. – Меню. Только блюда со второй и третьей страницы не выбирайте, приготовить не сможем.
– Почему?
– Продуктов нет, поставка задержалась.
После беглого просмотра первой страницы я выбрала из пяти блюд гороховый суп, булочки и чай. Ароматный суп с копченостями – то, что мне сейчас нужно. А потом – спать!
«Спать» случилось не сразу. Вернувшись в общежитие, я нашла ванну пустой и с удовольствием провалялась в ней почти час. Потом долго сушила волосы полотенцем у открытого окна, замерзла вся – жуть. Но это лучше, чем ложиться в постель с мокрой головой.
Я нырнула под тонюсенькое одеяло, пахнущее сыростью, но сухое, и мгновенно провалилась в сон. Мне удалось поспать, по ощущениям, минуты три, но на самом деле прошло несколько часов. Меня разбудил громкий стук в мою отдельную дверь, ведущую на улицу.
Я выпуталась из одеяла, сонно глянула в окно – темнотища глаз выколи. Стук повторился.
– Иду!
Как была, в одной ночной сорочке, босиком по холодному полу я подскочила к двери и совершила ошибку номер один в своей жизни в Логерделе: открыла, не спросив, кто пришел. Все-таки мне нужно было побольше читать об этом городе, а не довольствоваться брошюрами из класса истории.
Первым, что я увидела, было разъяренное выражение лица моего начальника. Первым, что услышала, была отборная ругань, а уже потом, чуть мягче:
– Чему вас учат в этих ваших академиях?!
Он резко вошел в мою комнату, отпихнув меня с порога. Закрыл дверь, предварительно выглянув за нее, и прижался к ней спиной.
– Вы… Да вы!
Гневную фразу «Пошли вон!» я проглотила на вдохе.
– Что вы себе позволяете, доктор Бэйтон? Где же это вас учили кричать на девушек, а потом вламываться в их спальни?
– В военном госпитале, – рявкнул он. – Собирайтесь, у вас три минуты.
От возмущения у меня дрожал даже кончик носа. Я спешно схватила платье и замерла.
– Отвернитесь. Не переодеваться же мне при вас?
Доктор Бэйтон послушался. Я натягивала платье и разглядывала его напряженную спину – мне показалось, что взбесили его не мои действия… А какие, собственно, действия? Дверь я отворила буквально в считаные секунды после стука, в лицо ему не плюнула, и даже встретила не нагишом. Пришел, накричал ни за что. Зря я к нему устроилась.
Мы сбежали по грохочущей под нашими шагами железной лестнице. Я торопилась, всячески показывая готовность работать даже в два часа ночи – столько показывали мои наручные часы, – но доктор Бэйтон шагал так быстро, что я от него отстала.
– Сэйла Вирзор, ни шагу с тропинки!
Да что он все время кричит? Впрочем, сегодня я видела его в больнице, до отказа забитой пациентами, а к двум часам ночи он уже стоял под моей дверью. Спал ли он? Нашлось ли у него хоть полчаса для отдыха? Будешь тут сердиться из-за всякой мелочи, когда и поесть, наверное, некогда.
Я смягчилась.
– Простите, доктор.
На улице оказалось ощутимо холодно. Небо к ночи прояснилось, и теперь на черном бархатном полотне виднелись крупные звезды. Улицы, невероятно тихие, освещались лишь ими.
– Почему не зажигают фонари? – спросила я, когда доктор Бэйтон помог мне забраться в закрытый мобиль, напоминающий лошадиную повозку, на которых до сих пор ездит практически весь низший и средний класс.
Промелькнула мысль: хорошо платят медицинским работникам в Логерделе, если они могут себе позволить такой транспорт. Мне с жалованием в одну крону в месяц нужно будет копить на мобиль несколько десятков лет, при этом не тратя ни геллера.
Доктор сел на водительское сиденье, дернул какую-то ручку, нажал на что-то внизу, и из вертикальной трубы, расположенной сбоку от водителя, вырвалось облако черного дыма. Мобиль затарахтел, затрясся, а через минуту вдруг заглох.
Я ничего не смыслила в новомодном транспорте, но, судя по заходившим на скулах доктора желвакам, мы должны были тронуться, а не стоять на месте.
– Сэйла Вирзор. – В голосе столько звенящей стали, что ушам стало больно. – Вытащите из-под сиденья мой чемоданчик, потом осмотрите дорогу с вашей стороны и осторожно вылезайте. Увидите туман – оставайтесь на месте.
Беспрекословно подчиняясь велению смертельно уставшего начальника, я сделала все, как он сказал. Мысленно, конечно, обозвала его не очень хорошим словом – тумана он боится! Я его тоже боюсь – читала о нем, но туман сюда уже давно не спускался, а не распространялся до отдаленных поселений вообще целые столетия. Его надежно контролируют те, для кого вокруг Логерделя были построены громадные здания с бесчисленными окнами.
Дорога была чистой, и даже в овраге – ни клочка тумана. Зря доктор переживает.
Сам он проделал то же, что и я, разве что чемоданчик не вытаскивал. Подойдя ко мне, схватил меня за руку и поволок за собой.
– Здесь недалеко, дойдем пешком.
В одной его руке была моя рука, во второй – палка каплевидной, сильно вытянутой формы. На более круглой ее части была намотана колючая проволока. Не внушает спокойствия такая приблуда, когда идешь куда-то в ночи с малознакомым человеком
На вопрос о фонарях он не ответил, а переспрашивать я не стала. Мы двигались плавно, как кошки – я всегда так бесшумно ходила, а доктор, наверное, научился специально.
– Почему вы боитесь тумана? – прошептала я громко.
– А в вас, как я понял, ни капли страха? – парировал он.
– Ну почему же? Я такой же человек, как и все, но посмотрите вокруг – туман только в горах, здесь его нет.
– Вы поэтому отворили мне дверь, не узнав, кто пришел?
– Так вы поэтому рассердились?
– Мне не нужны глупые подчиненные – это раз. Мне не нужны мертвые подчиненные – это два. Сюда, сэйла Вирзор.
Не успела я увидеть, куда «сюда», как доктор затащил меня в какую-то подворотню, где темноту не рассеивал и звездный свет. Он постучал в стену дома, и из-за нее тут же раздался испуганный голос:
– Доктор, это вы?
– Я, сэйл Партон. Открывайте, все чисто.
Послышался шорох, скрип и звяканье задвижки. В стене открылась дверь, явив нам встревоженного молодого мужчину. Ему было лет тридцать, не больше, выглядел он очень прилично: одетый в добротные брюки и белоснежную рубашку, он не походил на нищего, но его вид сильно выделялся на фоне своего кошмарного жилья.
В комнатушке, в которой мы очутились, на полу было разбросано сено. В углу лениво вертел головой теленок, в другом – хрюкал крошечный поросенок. Я никогда за свою жизнь не видела, чтобы в жилом доме находилась скотина.
Похоже, что туман – не старая страшилка, которой больше нет места в современном мире, а вполне реальная угроза. Иначе зачем прятать животных в доме?
– Юнина в спальне, – сказал сэйл Партон, суетясь в другой крошечной комнатке – кухне. На плите грелась вода в большом металлическом тазу, на столе были разложены относительно чистые полотенца. – Только у нас проблема…
– Какая же? – спросил доктор Бэйтон.
А вот с пациентом он не разговаривает сквозь зубы!
– Моя супруга не хочет рожать при мужчине. Я ей всячески пытался объяснить, что вы не мужчина, а доктор…
Мой начальник приподнял бровь.
– …но она и слышать ничего не желает, – закончил сэйл Партон. – Вы, я вижу, привели медсестру. Это хорошо. Уважаемая сэйла, вы сможете принять роды?
Я?!
– Она? – переспросил доктор Бэйтон. Секунду поразмыслив, он сказал: – Конечно.
ГЛАВА 5
Я училась на факультете особого целительства – эта специальность отличается от любой другой профессии в медицине примерно всем. Я обладала магической силой – спасибо моей прабабушке, именно от нее мне досталась способность лечить людей, прикасаясь к ним всего в нескольких точках. Лечить я никого не собиралась, мечтала вырасти и завести семью, стать домохозяйкой, любимой женой и мамой пятерых деток.
Когда мои планы рухнули, я поступила в академию, чтобы направить магию в русло, которое было нужно мне, – научиться искать в теле человека пульсирующий зародыш проклятия и уничтожать его со стопроцентной вероятностью, что оно не вернется к проклятому.
Пока почти тысяча других студентов без зачатков магии учились резать и штопать, делать инъекции и микрооперации в голове, сердце или на сосудах, и еще осваивали множество другой важной для мира работы, я и мои однокурсники сутками проводили время в лабораториях. В столовой хирурги весело болтали об изумительно точно проведенных операциях, детские врачи умилялись стойкости и силе своих маленьких пациентов, а акушеры восхищались новорожденными – чудом, данным женщинам матерью-природой.
Целители особой практики первые годы учили теорию, с третьего курса занятия переносили под землю, в закрытые, заблокированные магией корпуса, и уже там мы следующие четыре года учились работать с проклятиями на добровольцах.
Существует более трех тысяч проклятий. Каждое из них накладывалось на добровольца из числа преподавателей приглашенным в академию черным магом, заключенным под стражу уже лет двадцать назад, но согласившимся сотрудничать с королем за послабление в режиме заключения.
Каждое из трех тысяч проклятий мы изучили в теории, но когда пришло время практики, никто из моей группы не сумел совладать даже с первым. Тянулись бесконечные дни, недели, месяцы. Штудирование учебников продолжалось, пока добровольно проклятый преподаватель был вынужден жить в лаборатории. Снять с него проклятие мог бы наш куратор-целитель, но он не стремился нам помогать, и мы как сумасшедшие сутками просиживали за повторением теории, а потом мчались в подземный корпус и по очереди пытались спасти несчастного учителя.
Что из этого, скажите, пожалуйста, похоже на акушерство?!
Но всех, даже целителей особого профиля, учили кое-чему общему: никогда, ни при каких обстоятельствах не спорить с коллегой при пациенте или его родственнике.
Поэтому я натянула на лицо улыбку, дрожащей рукой прикоснулась к локтю начальника и промямлила едва слышно:
– Доктор, позвольте вас на минуту.
– Конечно, – кивнул он.
Мы вышли в прихожую. Сэйл Партон все равно нас слышал бы, так что пришлось подойти к доктору Бэйтону вплотную и заговорить с ним шепотом.
– Вы понимаете, что обрекаете свою пациентку на мучительные роды? Я не акушер, да я даже не врач!
– Так чему же вы учились в своей академии? – В глазах доктора появились смешинки.
– Вы прекрасно знаете чему! В вашем учебном заведении не было факультета особого целительства?
– Увы, нет. Это недоразумение все еще существует только в столице.
– Тогда знайте… – Мой шепот сменился злым шипением: – Я магически одаренная целительница, и все, на что я способна в текущей ситуации, это облегчить боль роженицы, но никак не вытащить из нее детеныша!
Доктор Бэйтон ответил мне что-то, но я не расслышала ни слова, потому что дом наполнился безумным криком женщины.
– Доктор! – взмолился сэйл Партон. – Сделайте что-нибудь!
– А теперь слушайте меня внимательно. – Доктор Бэйтон схватил меня за плечи. – Сэйла Партон родила уже восьмерых, и каждого из младенцев принимал я. Почему она в этот раз не желает видеть мужчину-врача, я не имею ни малейшего представления. Бежать за одной из медсестер времени уже нет, так что обязанность акушера ложится на вас. Слышите меня? Не волнуйтесь, сэйла Вирзор. Девятый ребенок появится из сэйлы Партон так быстро, что вы и глазом моргнуть не успеете. Уж поверьте, я знаю, о чем говорю. Все, что вам нужно сделать, это немного ему помочь, потом перерезать пуповину, закутать малыша в теплые полотенца, дождаться, когда из матери выйдет плацента. Потом искупать ребенка, отдать матери, и все, вы свободны.
И все?! Всего-то?! Да он издевается! Я перестала что-либо понимать еще на фразе «перерезать пуповину».
– Я буду рядом и проконтролирую. Я буду говорить вам, что делать, а вы слушайтесь.
Он подтолкнул меня в спину. Легко, даже нежно. На ватных ногах я подошла к лохани с теплой водой, тщательно вымыла с мылом руки по локоть и как в тумане отправилась в комнату к роженице. Доктор Бэйтон вошел вслед за мной, успокоил будущую маму, сказал ей, что он отвернется. Та ничего не ответила, только стонала от мучительной боли.
Я понадеялась, что сэйла Партон передумала насчет мужчины-врача, но в перерыве между схватками она вдруг крикнула:
– Убирайтесь вон!
Я метнулась к двери, машинально решив, что обращение было ко мне. Доктор Бэйтон остановил меня, вернул к кровати и ушел. Он оставил щелку в двери, сквозь нее я его видела. Доктор кивнул мне, и в этот момент я заметила на его лице не привычную злую усталость, а напряжение вкупе с волнением.
– Вы справитесь, – сказал он.
Куда деваться. Выбора у меня все равно нет.
Лоб женщины покрывала испарина, взгляд сделался пустым, она лихорадочно облизывала потрескавшиеся губы. Мне было страшно на нее смотреть, действительно страшно.
Итак, что мы имеем: широкую кровать, стол, на котором я заметила стопку простыней и пеленок. Подумав несколько секунд, пришла к выводу, что они зачем-то нужны. Но зачем?
Простыня на кровати уже лежала…
Я принялась перебирать пеленки. Если подумать еще немного, то можно понять, что одна из них пригодится, чтобы не замарать матрас.
– В-вам нужно приподняться, – заикаясь, попросила я сэйлу, с трудом соображая, могу ли ей приказывать. – Приподнимитесь, я постелю вот это.
К счастью, я оказалась права, пеленка действительно нужна была для защиты матраса. Сэйла Партон посмотрела на меня с благодарностью, когда я встала на колени перед изножьем кровати и улыбнулась ей.
А потом я опустила взгляд…
