Я медленно опустилась на колени. Слёз больше не было. Горя тоже. Внутри выжженной дотла души остался лишь холод. Холодное, твёрдое, как камень, осознание.
Всю жизнь я была вещью. Для отца – разочарованием, пустышкой, сосудом для непонятной силы. Для Милаша и Крага – объектом похоти, игрушкой, которую можно сломать. Теперь для великого князя – товаром. Пешкой в его изощрённой игре, которую он двигает, чтобы уязвить других, более сильных игроков. Он не просто продаёт ведьму, он выставляет на позор своего брата и его покровителя, заставляя их либо раскошелиться, либо признать своё поражение.
Завтра меня выведут на помост, будут оценивать, как лошадь, щупать, как рабыню, торговаться за мою душу.
Я прижалась лбом к холодным, мокрым прутьям решётки. Нет. Они не получат мою душу. Они могут купить моё тело, заковать его в цепи, заставить работать до седьмого пота. Но то, что было внутри… то, что видит духов и слышит шёпот ветра, то, чему учила меня Сира… это останется моим.
«Сила не в колдовстве, девка. Сила в том, чтобы выжить, когда весь мир хочет, чтобы ты сдохла», – прозвучал в моей памяти её тихий, шуршащий голос.
Я выживу. Я стану камнем. Твёрдым. Острым. И дождусь дня, когда этот камень можно будет бросить в лицо моим мучителям. Я дождусь. Даже если на это уйдёт вся жизнь.
ГЛАВА 5
ЛИРА
– А ну, шевелись, ведьма! Княжеский товар не должен опаздывать на торг!
Грубый толчок в спину вырвал меня из оцепенения. Два дюжих стражника, от которых разило потом, чесноком и дешёвой брагой, выволокли меня из смрадной темноты подземелья на залитую безжалостным утренним солнцем площадь. Я зажмурилась, ослеплённая, и в горле встал сухой, колючий ком. Мир взорвался звуками и запахами. Гомон сотен голосов, пронзительные крики зазывал, весёлый, до тошноты беззаботный наигрыш жалейки, громкий смех, плач ребёнка, ржание лошадей, визг жарящегося на вертеле поросёнка – всё это обрушилось на меня оглушительной, дурманящей лавиной. Пахло свежеиспечённым хлебом, мёдом, пряностями, горячим железом из кузни, конским навозом и вековой пылью, въевшейся в брусчатку. Яркие ленты трепетали на ветру, на лотках горами возвышались расписные горшки, цветастые платки-ширинки и блестящие поделки ковалей.
Весь этот весёлый, кипящий жизнью мир казался диким, нереальным кошмаром. Вчера он судил меня, улюлюкал и бросал камни. Сегодня он снова смеялся, торговался и ел сладкие яства, а меня вели на продажу, как последнюю скотину, как вещь, у которой отняли даже право на имя.
Меня грубо подтолкнули к высокому деревянному помосту в центре площади. На нём уже стояло несколько фигур – моя каменная клетка сменилась другой, у всех на виду, под тысячами любопытных и равнодушных взглядов. Двое дюжих, заросших щетиной мужиков с пустыми, выцветшими глазами, захваченные в набеге на пограничье; молоденькая, испуганная до полусмерти девчонка, лет четырнадцати, то и дело всхлипывающая и кусающая до крови губы; и дородная, багровая от стыда стряпка, обвинённая в краже серебряной ложки у хозяев. Она стояла прямо, не плакала, но её руки, сцепленные в замок, дрожали так мелко, что казалось, вот-вот рассыплются костяной пылью.
– А ну, становись в ряд, нечисть! – рявкнул пузатый, потный мужик в красной рубахе, очевидно, главный торгаш. Его маленькие, свиные глазки обежали нас оценивающе, прикидывая будущий барыш.
Он подтолкнул меня к остальным. Я споткнулась, но устояла на ногах, впившись босыми пальцами в шершавые, горячие от солнца доски.
«Ты – камень, – звучал в голове тихий, шуршащий голос Сиры, её последнее напутствие перед тем, как её дыхание оборвалось у меня на коленях. – Твёрдый. Острый. Пусть они точат об тебя свои зубы, пусть ломают клинки. Камень не чувствует. Камень просто есть».
Я подняла голову и обвела толпу взглядом. Сотни лиц. Любопытные, равнодушные, злобные, жадные, похотливые. Они сливались в единую пёструю, колышущуюся массу, в многоголовое чудище, жаждущее зрелищ. Я искала одно лицо. И нашла. В первых рядах, в окружении холуёв, распихивающих простой люд, стоял Милаш. Он был одет в новый, ещё более дорогой и тесный кафтан кармазинного цвета, расшитый золотом так густо, что слепил глаза. Его багровое лицо лоснилось от пота и предвкушения. Он не просто смотрел на меня – он пожирал меня глазами, уже ощущая вкус своей победы, своей мелкой, гнусной мести за вчерашнее унижение. Он был абсолютно уверен, что я достанусь ему, что он раздавит меня, как букашку, посмевшую проползти по его сапогу.
Торг начался. Пузатый торгаш, хлопнув в ладоши для привлечения внимания, принялся расхваливать товар.
– Глядите, люди добрые! Два работника – зверюги! Не люди, а волы! В поле пахать, камни таскать – цены им нет! Ни болезней, ни жалоб от них не услышите! Кто даст десять серебром за пару?
Какой-то приземистый боярин в бобровой шапке, лениво ковырявший в зубах щепкой, небрежно махнул рукой.
– Пятнадцать, и забираю обоих.
– Пятнадцать! Щедрая цена от боярина! Кто больше? – заорал торгаш, но желающих не нашлось. Никто не хотел тягаться с местным богатеем из-за двух пленных. – Пятнадцать, раз! Пятнадцать, два! Продано боярину! Увести!
Стража грубо стащила мужиков с помоста. Те даже не сопротивлялись, шли с покорностью обречённых, глядя себе под ноги, словно уже не чаяли увидеть небо.
Следующей была стряпка.
– А вот хозяюшка! И стряпать горазда, и телом дородна! Не ленива, не болтлива! Язык за зубами держать умеет! Всего-то за ложку серебряную в неволю попала! Кто возьмёт добрую работницу за пять серебрушек?
За неё поторговались чуть дольше. Хозяин корчмы и жена лавочника долго препирались, выкрикивая цены, перебивая друг друга и яростно жестикулируя.
– Шесть! – провизжала жена лавочника, ткнув пальцем в сторону стряпки. – И ни медяшкой больше!
– Шесть и гривна! – пробасил корчмарь. – Мне на кухне такая баба нужна, чтобы тесто месила, а не сопли по углам размазывала!
В итоге стряпка ушла за семь монет и две медные гривны к лавочнику. Её увели, и она, уходя, бросила на меня быстрый, полный сочувствия взгляд, от которого внутри что-то болезненно сжалось.
Когда очередь дошла до плачущей девчонки, Милаш, которому, видимо, надоело ждать, не выдержав, шагнул вперёд.
– Три серебром, и хватит с неё! – рявкнул он, бросая монеты на помост. Они звякнули сиротливо и покатились по доскам.
Никто не посмел перебить. Толпа затихла, боясь даже дышать в его сторону. Его люди тут же грубо схватили рыдающую девушку и уволокли её прочь, её отчаянный, тонкий плач потонул в шуме толпы. Милаш сделал это играючи, небрежно, чтобы показать всем, кто здесь хозяин. Чтобы напомнить, что любая жизнь здесь стоит ровно столько, сколько он готов за неё заплатить.
Он повернулся ко мне, и на его сальном лице расплылась торжествующая ухмылка. Теперь моя очередь.
– А теперь – главный товар! – взревел торгаш, хватая меня за плечо и разворачивая лицом к толпе. Его рука была липкой и неприятной, и я с трудом подавила желание вцепиться в неё зубами. – Диковинка! Ведьма болотная! Говорят, с духами бает и хвори напускает! Но молода, жилиста! Глядите, какая стать! Ежели кнут добрый к ней приложить да обручье невольника надеть – будет и в поле пахать, и в постели ублажать! Любому господину утеха! Кто даст первую цену за дикую кошку? Ну же, бояре, не скупитесь!
Толпа загоготала. В меня полетел огрызок яблока, шлёпнувшись о доски у самых ног и оставив мокрый, липкий след. Кто-то выкрикнул похабную шутку, от которой у меня запылали уши. Я стояла, вцепившись пальцами в рваные края своей рубахи, и заставляла себя дышать. Медленно. Ровно. Камень не дышит. Камень не чувствует.
– Десять! – тут же рявкнул Милаш, выпятив грудь. Он не торговался, он объявлял свою волю. – Десять серебром!
Толпа притихла, уважительно расступаясь перед княжеским братом. Никто не хотел связываться с ним. Всем было ясно, что этот торг – всего лишь представление для одного зрителя. Торгаш просиял, кланяясь в сторону княжича.
– Десять серебром от щедрого княжича Милаша! Десять серебром! Кто даст больше? Кто посмеет потягаться с самим княжичем? Ну же, смелее! Десять серебром, раз…
– Двадцать.
Голос раздался не из первых рядов. Он был спокоен, холоден и резок, как удар кнута в звенящей тишине. Он прозвучал негромко, но его услышали все. Толпа зашелестела, как потревоженный улей, оборачиваясь, пытаясь разглядеть смельчака, посмевшего пойти против Милаша. Сам Милаш застыл с открытым ртом, его лицо из багрового стало приобретать лиловый оттенок.
Я тоже повернула голову. И увидела.
Чуть в стороне от галдящей толпы, в тени навеса оружейной лавки, стояли двое. Они словно находились в ином мире, отделённые от этой грязной ярмарочной суеты невидимой стеной. Один был высок и сухопар, с кожей цвета тёмного мёда, обожжённой южным солнцем. Его лицо пересекали белые ритуальные шрамы, а тёплые, коньячного цвета глаза смотрели на мир с мудрым, вековым спокойствием. Он был чужаком, воином из далёких степных земель, и от него веяло запахом полыни, пыльных дорог и древней, непонятной магии. Он стоял, скрестив на груди могучие руки, и казался скалой среди бушующего моря.
Но не он произнёс это слово.
Рядом с ним стоял другой. Высокий, широкоплечий, одетый в простую, но добротную одежду из тёмной кожи и плотного сукна – такие носят купцы, что водят караваны по опасным дорогам, или наёмники, чья жизнь стоит дорого. Длинные, чёрные как вороново крыло волосы были стянуты на затылке простым кожаным шнурком. Несколько прядей выбились и упали на высокий лоб. Лицо – будто высеченное из камня: резкие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, волевой подбородок, покрытый короткой, ухоженной щетиной. Он был похож на хищника – волка или сокола, – затаившегося перед броском. В каждом его движении, в том, как он стоял, чуть расставив ноги, чувствовалась скрытая, смертоносная сила.
Но страшнее всего были его глаза. Я никогда не видела таких. Не серые, не голубые. Они были цвета оружейной стали, холодной и смертоносной, цвета застывшего свинца, в котором утонули все краски мира. Они не выражали ничего – ни жалости, ни похоти, ни интереса. Они просто смотрели на меня так, словно я была не человеком, а ключом к замку, который ему непременно нужно было открыть. Или оружием, которое он пришёл забрать. От этого взгляда по моей спине побежал не просто мороз – по ней проскрежетал могильный холод.
Торгаш опомнился первым. Его свиные глазки забегали между Милашем и незнакомцем.
– Два-а-адцать? – протянул он, не веря своей удаче. – Двадцать серебром от почтенного гостя! Княжич, ваше слово!
Милаш побагровел ещё сильнее. Его ноздри раздувались, как у взбешённого быка.
– Тридцать! – прошипел он, и в его голосе заклокотала ярость. – Тридцать!
Толпа ахнула. Тридцать серебрушек за девчонку-ведьму! Это были бешеные деньги.
Незнакомец даже не шелохнулся. Его стальные глаза не отрывались от моих.
– Пятьдесят, – ровным голосом произнёс он, и этот голос снова упал в толпу камнем, заставив всех замолчать.
Его спутник-степняк неодобрительно качнул головой, что-то тихо проговорив на своём языке, но мужчина в тёмной коже лишь едва заметно дёрнул уголком рта.
– Пятьдесят?! – взвизгнул Милаш, забыв о княжеском достоинстве.
– Шестьдесят, – проигнорировав его вопли, отрезал незнакомец. Он словно не торговался, а отсекал лишнее, приближаясь к своей цели.
Кровь отхлынула от моего лица. Я стала разменной монетой в споре двух самцов. Но если участь игрушки Милаша была мне ясна и отвратительна, то намерения этого незнакомца пугали до дрожи в коленях. Что ему нужно от меня? Зачем я ему за такие деньги?
– Семьдесят! – взревел Милаш, почти срываясь на визг. Он уже не мог отступить, его гордость, его репутация были поставлены на кон перед всей площадью.
– Сто, – прозвучал спокойный ответ. И это было не просто число. Это был приговор. Приговор торгу, приговор Милашу.
Толпа замерла. Даже торгаш перестал дышать, вытаращив глаза. Сто серебряных монет. За эти деньги можно было купить небольшую деревню с людьми и скотом. Это было безумие. Это было заявление.
Милаш открыл рот, закрыл, снова открыл. Он посинел от злости и унижения. Денег у него, возможно, и хватило бы, но он не был готов к такой ставке. Он хотел потешить своё самолюбие, а не разориться. Он оглянулся на свою свиту, ища поддержки, но те лишь испуганно прятали глаза.
В наступившей тишине незнакомец шагнул вперёд, выходя из тени. Солнце блеснуло на серебряной пряжке его пояса. Он больше не смотрел на Милаша. Он смотрел на меня. И в его взгляде, в этом холодном, стальном блеске, я увидела не просто расчёт. Я увидела узнавание. Словно он искал меня долгие годы и наконец нашёл. И это было страшнее любой похоти, любой злобы.
Я не знала, кто он. Но я знала одно: он пришёл за мной.
ГЛАВА 6
БОГДАН
– Пятьсот.
Слово упало на гулкую тишину ярмарочной площади, как обломок скалы в горное озеро, вздымая волны изумлённого шёпота. Шум, смех, перебранка торговцев – всё смолкло, сменившись единым, общим вздохом. Пятьсот серебром. За неё. За ведьму в рванье, с клеймом невольницы на запястье и пылью отчаяния в волосах. Все взгляды, до этого полные брезгливого любопытства или сальной похоти, теперь метались от тучного, налившегося кровью боярина Милаша ко мне, а затем снова к ней. Словно пытались разглядеть в её тонких костях, в бледной коже, в упрямо сжатых губах цену, равную цене добротного имения.
Милаш, до этого момента упивавшийся своей властью и предвкушавший лёгкую, унизительную для девчонки победу, застыл, точно громом поражённый. Его маленькие, глубоко посаженные глазки, только что похотливо ощупывавшие её, сузились в злобные щёлочки. Он медленно, всем своим грузным, рыхлым телом, развернулся ко мне. Где-то позади него, в тени навеса, я заметил знакомую фигуру. Боярин Краг. Он стоял, сложив руки на груди, и на его холёном лице играла едва заметная, одобряющая ухмылка. Он наслаждался представлением, которое сам и срежиссировал, дёргая за ниточки княжеского братца, как за лапы глупой марионетки.
– Ты что удумал, купец? – просипел Милаш, и в его голосе клокотала ярость избалованного дитяти, у которого отбирают игрушку. – Решил со мной, с княжеским братом, тягаться?
Я не удостоил его ответом. Мой взгляд, холодный и острый, как сталь булатного меча, был прикован к ней. И под этим взглядом мне впервые за долгое время стало не по себе. Она не раздевала меня глазами, как Милаш, не прикидывала, как будет ломать и подчинять. Она словно заглядывала в самую душу, пытаясь нащупать там что-то, известное лишь ей одной. Она видела во мне не купца. Она видела хищника. И не боялась. Это злило и восхищало одновременно.
– Пятьсот пятьдесят! – взревел Милаш, брызгая слюной. Толпа ахнула. Это уже было не просто бахвальство, это было безумие.
– Семьсот, – мой голос оставался ровным, безэмоциональным, будто я торговался за мешок овса, а не за живого человека.
Торг перестал быть торгом. Он превратился в поединок. В битву двух воль, двух кошельков, двух самцов. А она стояла на помосте, униженная, выставленная на обозрение, и меня бросало то в жар, то в холод. Известный, понятный ужас перед Милашем, которого я знал как жестокого и похотливого кабана, боролся с новым, неизведанным страхом. Страхом перед этим молчаливым, безжалостным волком с глазами цвета застывшего свинца. Я не знал, что хуже: попасть в лапы к тому, кто разорвёт сразу, или в клетку к тому, кто будет смотреть, как ты медленно умираешь от тоски.
Я смотрел на неё и видел не ведьму, не рабыню, не дочь своего врага. Я видел оружие. Единственное оружие, способное сокрушить стену лжи, выстроенную четырнадцать лет назад. Она стояла на помосте, худая, угловатая, в рваной рубахе, но спину держала прямо, а во взгляде её огромных, тёмных, как лесной омут, глаз плескался не страх, а глухая, упрямая ярость. Несломленная. Это было хорошо. Сломленные инструменты бесполезны.
– Ты что, с ума спятил?! – взвизгнул Милаш, его лицо пошло багровыми пятнами. Он ткнул в мою сторону мясистым пальцем, на котором сверкнул тяжёлый перстень. – На кой ляд она тебе сдалась за такие деньжищи? Девка тощая, костлявая, поди и хворая к тому же! Посмотри на неё! Рвань!
– Товар бывает разный, княжич, – буднично отозвался я, не отрывая от неё взгляда, будто приценивался к кобыле. Худая, но жилистая. Выдюжит. – Глаза вон какие злющие. В хозяйстве пригодится. Злыдней отгонять.
Толпа тихонько прыснула. Лицо Милаша исказилось. Он привык, что перед ним лебезят.
– Восемьсот! – прохрипел он, и я понял, что это его предел. Он выскребал последние крохи из своего кошеля, лишь бы не ударить в грязь лицом перед Крагом.
– Тысяча, – бросил я и тотчас добавил, наконец, повернувшись и глядя ему прямо в глаза, в которых плескалась бессильная злоба. – Ты бы, княжич, не переусердствовал. Помнится, намедни, ты проигрался… мне, – я значимо выделил последнее слово, – в кости. И должок твой, весьма немалый, ещё не уплачен. Я бы сотню раз подумал на твоём месте, прежде чем серебром кидаться… Может, лучше долги вернуть, а то не по-княжески получается… Негоже наследнику великого рода ходить в должниках у простого купца.
Его лицо из багрового стало сизым. Упоминание о карточном долге здесь, на людях, перед сотнями глаз, было хуже пощёчины. Это было публичное клеймение. Он проиграл мне тогда не только деньги, но и честь, поставив на кон слово княжича и не сдержав его.
– А ты мне девку уступи, и я по своим долгам живо рассчитаюсь! – прошипел он, пытаясь выкрутиться, но его голос прозвучал жалко.
Тут рядом со мной рыкнул Абдула, с силой хлопнув себя по бедру, где обычно висел туго набитый кошель с монетами. Его огромная ладонь ударила по пустому месту. Взгляд шамана метнулся вниз, и его лицо на миг исказилось от изумления, а потом – от чистой, незамутнённой ярости.
– Вот же ж, проныра, – пробормотал друг, и я лишь успел заметить, как в толпе, юрко маневрируя между тучными купчихами и бородатыми мужиками, мелькнула тощая фигурка мальчишки в мешковатых штанах. Абдула, издав гортанный боевой клич, от которого шарахнулась даже ближайшая лошадь, сорвался с места и метнулся за ним, расталкивая зевак своими могучими плечами. – Держи вора! Шайтанёнок!
Я даже не повернул головы. Милаш был на грани. Его нужно было дожать.
– Так что, княжич? – ядовито-ласково поинтересовался я. – Готов перебить мою ставку? Или слово твоё стоит дешевле этой девчонки?
Это был удар под дых. Я не просто торговался. Я публично выставлял его нищим лжецом. Я видел, как в его свиных глазках борются жадность, похоть и панический страх перед унижением. И страх победил. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, прохрипел что-то похожее на проклятие, развернулся и, расталкивая своих же людей, стал пробиваться прочь от помоста. Он сбежал, поджав хвост. Краг проводил его долгим, разочарованным взглядом, а затем его холодные глаза впились в меня. В них не было злости. Только расчёт и холодное любопытство хищника, заметившего нового, непредвиденного игрока на своей территории.
– Тысяча серебром! Раз! Два! – затараторил торговец, боясь, что я передумаю. – Три! Продано почтенному купцу!
Удар деревянного молотка прозвучал как приговор. Для неё. И для всех тех, кто стоял на моём пути.
Я шагнул вперёд, вынимая из-за пояса тяжёлый, туго набитый кошель. Он был предназначен для другого – для покупки оружия и припасов, но сейчас у меня в руках была куда более важная вещь. Я не стал отсчитывать монеты. Я просто развязал кожаные тесёмки и высыпал на стол торгаша звенящий, серебряный поток. Монеты посыпались на доски, несколько скатилось на землю, и какой-то мальчишка тут же кинулся их подбирать, получив пинок от стражника.
– Здесь больше, – коротко бросил я. – Сдачи не нужно.
Торгаш захлебнулся от жадности, его руки загребли серебро, глаза блестели, как у сороки, почуявшей добычу.
Толпа медленно, неохотно расступалась, когда я направился к помосту, чтобы забрать свой товар. Абдула вернулся в тот самый момент, когда я уже поднимался по скрипучим ступеням – злой, как степной пожар, и тяжело дышащий.
– Ушёл, шайтанёнок! Ловкий, как ласка! Кошель срезал чисто! Будто и не было! – прорычал он, вытирая пот со лба. – Но я его запомнил! Глазастый, вертлявый… поймаю – уши надеру!
– Спокойно, брат, – я положил руку ему на плечо. – Деньги – пыль. Мы заработаем ещё. Главное, что ты вернулся цел.
– Дело не в деньгах! – рыкнул Абдула, но уже тише, в его глазах вспыхнул азартный огонёк. – Дело в чести! Меня обвёл вокруг пальца какой-то сопляк! Но какова работа! Чистая, брат, чистая!
Я усмехнулся:
– Значит, сопляк был не промах. Уверен, мы о нём ещё услышим. Такие таланты в этом городе на дороге не валяются.
Я подошёл к ней. Девчонка дёрнулась, когда стражники, грубо схватив её с двух сторон, попытались заломить ей руки за спину. Она не кричала, только зашипела, как дикая кошка, и попыталась укусить одного за руку. Я сделал стражникам знак отойти.
