– Я её сам заберу, – мой голос прозвучал властно, и они, поклонившись, попятились.
Я остался с ней один на один на этом позорном помосте. Она смотрела на меня исподлобья, тяжело дыша. В её глазах была буря. Ненависть, страх, вызов и… крупица любопытства.
Я протянул руку, но не к ней, а к невольничьему обручу на её шее. Замок был простым. Я подцепил его ногтем, и он со щелчком открылся. Я снял тяжёлый, ржавый металл и отбросил его в сторону. Он со звоном ударился о доски помоста.
Она вздрогнула, её рука невольно метнулась к шее, к тому месту, где только что был знак её рабства. Она не понимала.
Затем я протянул руку и коснулся шрама на её скуле. Тонкий, белый, старый. Отцовский подарок, не иначе. Мои пальцы были жёсткими, мозолистыми от рукояти меча, но прикосновение – лёгким, почти невесомым. Она отшатнулась, как от огня, но я не убрал руку, а провёл по линии шрама до самого виска. Её кожа была холодной, но под моими пальцами я почувствовал, как по ней пробежала дрожь.
Я усмехнулся краешком губ, но глаза мои остались холодными.
– Боишься? – тихо спросил я, так, чтобы слышала только она. – Правильно. Бойся.
Я развернулся и пошёл прочь с помоста, даже не оглянувшись, уверенный, что она последует за мной. Абдула, что-то ворча себе под нос про вороватых мальчишек, шагал рядом.
Я чувствовал её взгляд на своей спине – колючий, полный ненависти и вопросов. Пусть. Пусть ненавидит. Ненависть – хорошее топливо.
Я не знал, что за тварь сидит в ней, какой силой она владеет на самом деле. Но одно я понял точно, глядя, как она стоит на помосте, одна против всего мира. Этот человек, Велислав, её отец, создал не просто оружие. Он создал идеальную ловчую душ.
И теперь эта ловчая принадлежала мне.
ГЛАВА 7
ЛИРА
– Она моя, – пророкотал он, и эти два слова, брошенные вместе с мешком золота, ударили по мне сильнее пощёчины. Они выжгли на моей душе клеймо. Моя. Словно я была вещью, скотиной, безвольной куклой, которую можно купить, чтобы потом сломать.
Меня грубо стащили с помоста. Ноги подкосились, и я едва не рухнула на грязные, утоптанные тысячами ног доски. Один из стражников, дюжий мужик с лицом, побитым оспой, принёс то, отчего у меня внутри всё похолодело – тускло поблёскивающее бронзовое невольничье обручье, испещрённое колдовскими знаками. Я видела такие на руках рабов, которых гнали через наш город на юг, в жаркие земли. Видела, как один неосторожный жест, одно слово неповиновения – и человек падал на землю, корчась от невидимой боли, которую посылал ему хозяин через этот проклятый металл.
– Стой, – голос моего нового владельца остановил стражника, уже протянувшего ко мне свои лапы. Голос был ровным, безэмоциональным, как будто он приказывал подать ему коня, а не решал мою судьбу. – Я сам.
Он забрал у стражника тяжёлый браслет. Руны, вырезанные на металле, казались холодными и мёртвыми. Недолго думая, он вынул из-за пояса короткий нож, и я невольно сжалась, ожидая удара. Но он неторопливо провёл лезвием по подушечке собственного большого пальца. Выступила тёмная, густая капля крови. Он сжал обручье в кулаке, втирая кровь в одну из главных рун, похожую на сплетение шипастых ветвей. Металл на мгновение тускло вспыхнул изнутри алым светом, словно жадно впитал её, признавая нового повелителя.
– Кровная привязка, – одобрительно хмыкнул торгаш, слюнявя палец и продолжая пересчитывать своё нежданное богатство. – Мудрое решение для такой дикарки. Теперь будет знать хозяина. Будет шелковой.
«Хозяин». Слово ударило, как плеть. Я дёрнулась, но стражники, что ещё держали меня за локти, вцепились крепче. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогой, пылью и холодной сталью. Он взял моё запястье. Его пальцы были сильными и холодными, как стальные тиски. Я попыталась вырваться, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Холодный металл обруча обхватил мою руку. Щёлкнул замок, спрятанный в узоре. Всё было кончено. Я стала вещью. Его вещью.
– Идти сама можешь? – спросил он, и в его голосе не было ни злости, ни жалости. Ничего. Пустота.
Я молча, с вызовом глядя ему в глаза, резко кивнула и с силой вырвала руки из хватки стражников. Он бросил им ещё несколько мелких монет, которые те проворно словили на лету.
– Ступайте. Торг окончен.
Они поспешно ретировались, оставив нас троих стоять посреди площади – его, смуглого спутника-великана и меня. Толпа всё ещё не расходилась, зеваки глазели на нас, перешёптываясь. Я чувствовала себя голой под их взглядами, униженной, растоптанной.
– Так вот кто купил ведьму, – раздался за нашими спинами ровный, властный голос, в котором не было удивления, лишь лёгкая нотка бархатной угрозы. Голос, привыкший повелевать.
Мы обернулись. Толпа почтительно, словно вода перед носом корабля, расступилась, склоняя головы. Перед нами стоял великий князь Святозар. Он был без пышной свиты, сопровождаемый лишь парой телохранителей, но от него исходила такая сила, что казалось, его охраняет невидимая рать. Его тёмные, внимательные глаза, похожие на два кусочка обсидиана, смотрели не на меня, а на моего хозяина. Смотрели без удивления, но с глубоким, изучающим интересом, словно он разглядывал редкого и опасного зверя.
– Лик твой мне кажется знакомым, купец… – протянул он, постукивая пальцем с тяжёлым перстнем-печаткой по эфесу меча. – Не из наших ли земель будешь?
Смуглолицый великан рядом с моим хозяином напрягся, его рука легла на рукоять кривого меча, но Богдан, как я услышала его имя, едва заметно качнул головой, останавливая побратима.
– Из этих самых, светлый князь, – голос Богдана был спокоен. Он не кланялся. Он стоял прямо, и в его осанке было столько же природного достоинства, сколько и у самого князя. – Из удела… Асгейрского.
– Асгейрского… – Святозар задумчиво прищурился, словно пробуя имя на вкус. – Давно опустели те земли. А звать-то тебя как, купец?
– Богданом, княже.
– Богдан… – князь шагнул ближе, и я почувствовала, как воздух между ними загустел, стал тяжёлым, как перед грозой. – Не тот ли ты Богдан, что сыном приходился князю Лютомиру?
Князь Лютомир. Имя ничего мне не говорило, но я видела, как напрягся мой новый хозяин. Его плечи расправились, а взгляд, и без того твёрдый, стал подобен заточенной стали.
– Он самый, светлый князь, – ровно ответствовал он, встречая взгляд Святозара без тени подобострастия. Это был поединок, и я видела его так же ясно, как видела духов.
На площади повисла звенящая тишина. Даже вездесущие торговцы и зазывалы примолкли, чувствуя исходящую от двух мужчин угрозу. Святозар окинул Богдана долгим, оценивающим взглядом с головы до ног.
– Шибко изменился, возмужал. Долгие странствия, видать, пошли тебе на пользу, – в голосе князя не было угрозы, лишь холодное любопытство. Но каждое слово ложилось на плечи невидимым грузом. – Надеюсь, вернулся не мстить за былые обиды?
Это был не вопрос. Это было предупреждение, вынесенное на суд всей площади.
– Что ты, княже, – на губах Богдана появилась лёгкая, хищная улыбка, от которой у меня по спине пробежал холодок. – Вернулся свой дом в порядок привести, от нечисти разной почистить, что по углам затаилась и покою не даёт.
Я стояла и слушала их разговор, похожий на танец змей, и ничего не понимала. Но одно я чувствовала кожей – эти двое были врагами. Смертельными врагами. И я, сама того не желая, оказалась между ними, маленькой разменной монетой в их большой и страшной игре.
Святозар на мгновение прищурился ещё сильнее, оценивая дерзость ответа. Затем медленно кивнул, словно соглашаясь с чем-то своим, известным лишь ему одному.
– Что ж, похвальное стремление. Дом и впрямь должен быть в чистоте. Но будь осторожен, Богдан Лютомирович. Иногда, выметая паутину, можно потревожить и самого паука. А пауки в наших землях не любят, когда рушат их сети.
Он бросил короткий, оценивающий взгляд на меня, на обручье на моей руке, задержав его на долю мгновения дольше, чем того требовала вежливость. В его глазах я была не более чем занятной вещицей, новым приобретением его врага. Затем он снова посмотрел на Богдана.
– Удачи тебе в твоих делах, княжич. Рад видеть тебя на родной земле.
С этими словами он развернулся и так же неспешно, как и появился, удалился, рассекая толпу, которая безмолвно кланялась ему в пояс. Он оставил за собой шлейф из страха, уважения и невысказанных угроз.
Когда фигура князя скрылась в одном из переулков, Богдан повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемой маской, но я видела, как в глубине его свинцовых глаз полыхает холодное пламя.
– Идём, – коротко бросил он и зашагал прочь с площади, не заботясь, иду ли я за ним.
Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Абдула, его смуглый побратим, шёл с другой стороны, замыкая наш маленький отряд. Я шла, опустив голову, стараясь не встречаться взглядами с людьми. Чувствовала, как тяжёлый браслет натирает кожу. Каждый его грамм кричал о моём рабстве, о моём бессилии. Но где-то глубоко внутри, под слоем унижения и страха, разгорался маленький уголёк злости. Они все – и этот князь, и мой новый хозяин – считали меня пешкой. Но даже пешка может однажды дойти до конца доски.
Мы свернули в тихий переулок, где у задней стены корчмы нас ждали три осёдланные лошади и… огромное, как телёнок, существо, лежавшее у их ног. Сначала я не поняла, что это, но потом оно подняло голову, и я увидела, что это волк. Чёрный, как сама ночь, с клоком седой шерсти на груди. Зверь поднял голову, когда мы подошли, и его жёлтые, умные глаза уставились прямо на меня. Он не рычал, не скалился, просто смотрел, и в его взгляде было больше понимания, чем в глазах большинства людей на площади. Я, выросшая у болот, привычная к диким тварям, всё равно замерла, чувствуя исходящую от него первобытную мощь.
– Это Тень, – пояснил Богдан, заметив мой взгляд. Он потрепал волка по загривку, и тот едва заметно вильнул хвостом. – Он тебя не тронет. Ежели не будешь делать глупостей.
Он ловко, одним слитным движением, вскочил в седло. Абдула, несмотря на свои размеры, сделал то же самое с поразительной лёгкостью. Третья лошадь, гнедая кобыла с белой звёздочкой на лбу, очевидно, предназначалась мне. Я никогда не ездила верхом. В нашей с отцом жизни, полной скитаний и нищеты, не было места лошадям. Я замерла в нерешительности, не зная, с какой стороны к ней подойти.
– Чего ждёшь? – нетерпеливо окликнул меня Богдан со своего места. – Или мне тебя подсадить, как кисейную барышню?
В его голосе прозвучала едкая насмешка, и упрямство взяло верх над страхом и неловкостью. Я подошла к лошади, неуклюже попыталась закинуть ногу, чтобы взобраться в седло. Лошадь, почувствовав мою неуверенность, громко фыркнула и шарахнулась в сторону. Я бы непременно упала в грязь, если бы не сильная, широкая как лопата, ладонь Абдулы, подхватившая меня под локоть.
– Спокойнее, девка, – пророкотал он. Его голос, в отличие от голоса Богдана, был низким и гулким, как камнепад в далёких горах. – Она чует твой страх. Покажи ей, что ты не боишься. Дыши ровнее.
Он помог мне устроиться в седле, вложил поводья в мои онемевшие пальцы. Я вцепилась в них так, что побелели костяшки. Богдан тронул своего вороного коня и выехал на улицу, не оглядываясь. Абдула последовал за ним. Моя лошадь, почуяв движение, пошла следом, и мне оставалось только отчаянно держаться, чтобы не свалиться.
Мы ехали молча, прочь из шумного города. Я не знала, куда он меня везёт. В разорённый удел Асгейрский? В логово посреди дикого леса? Я знала лишь, что моя прежняя жизнь, какой бы она ни была, закончилась на том невольничьем помосте. А новая начиналась с холодного прикосновения металла на запястье и взгляда глаз цвета застывшего свинца. Взгляда человека, который купил меня не для утех и не для работы. Он, названный сын князя Лютомира, купил меня для чего-то другого. Для чего-то страшного. И я чувствовала, что это как-то связано с моим проклятым даром. Я не знала, что его месть и моя жизнь отныне сплелись в один тугой, кровавый узел. Я ещё не знала, что его клетка – это только начало.
ГЛАВА 8
БОГДАН
– Беги!
Эта мысль, злая и острая, как заноза под ногтем, сверлила мой мозг. Я смотрел на её прямую, упрямую спину, на то, как она, не привыкшая к седлу, отчаянно вцепилась в поводья, и во мне всё клокотало. Беги, ведьмачка. Попробуй. Дай мне повод доказать тебе, что эта земля, этот лес, даже этот воздух – всё моё. И ты теперь – тоже моя.
Мы покинули столичный град на закате, когда длинные тени пожрали грязь торговых улочек, а воздух стал густым и прохладным. Впереди лежали три дня пути через дикие, неухоженные земли, что некогда принадлежали моему роду, а теперь заросли бурьяном и дурной славой. Три дня пути до моего дома, моей крепости, моей ловушки. И три дня с ней.
Дочь Велислава. Ловчая. Мой инструмент.
Она ехала молча, прямой спиной напоминая натянутую тетиву. С того самого мгновения на площади, когда я сам защёлкнул на её запястье невольничий обруч, она не проронила ни слова. Лишь смотрела. То на меня, то на Абдулу, то на густой лес, что подступал к самой дороге, и в её взгляде, тёмном, как торфяная вода, плескалась лютая, неприкрытая ненависть. Она не смирилась. Она выжидала.
Я это чувствовал каждой жилкой. Она была похожа на пойманную рысь – затихшую в клетке, но готовую в любой миг вцепиться в горло тюремщику, если тот на мгновение потеряет бдительность.
Абдула, мой побратим, ехал чуть впереди, его могучая фигура в степном халате казалась несокрушимой скалой. Он тоже молчал, но его молчание было иным – тяжёлым, осуждающим. Он не одобрил моей выходки на площади, когда я у всех на глазах заковал девчонку, как вещь. Я видел это по тому, как он отводил взгляд всякий раз, когда я смотрел в его сторону. Он не понимал. Не мог понять той чёрной ярости, что вскипала во мне при одном взгляде на дочь Велислава. В ней, в её дерзком взгляде, в упрямо сжатых губах, я видел тень её отца-предателя, и это отравляло кровь.
Мой волк, Тень, трусил рядом с её лошадью. Огромный, чёрный, как сама ночь, с умными жёлтыми глазами. Он был моим безмолвным приказом, моим лучшим стражем. Он не рычал, не скалился. Он просто был рядом, и одного его присутствия было достаточно, чтобы отбить у ведьмачки всякую охоту на резкие движения.
Первую ночь мы встали лагерем в неглубоком овраге, укрывшись от пронизывающего ветра. Абдула развёл костёр, я расседлал коней. Лира сидела на поваленном дереве, обхватив колени руками, и не сводила глаз с огня. Бронзовый обруч на её запястье тускло поблёскивал в свете пламени, напоминая о её положении.
Она была моей собственностью. Моим инструментом. И я должен был относиться к ней соответственно. Но что-то внутри противилось этому. Что-то заставляло меня снова и снова смотреть на тонкий шрам на её скуле, на синяки, проступавшие на запястьях от грубой хватки стражников, и чувствовать… не жалость, нет. Скорее, глухое, злое раздражение. На неё, на себя, на весь этот проклятый мир.
– Поешь, – Абдула протянул ей кусок вяленого мяса и ломоть хлеба.
Она медленно подняла на него глаза, и в них на миг промелькнуло удивление. Она взяла еду, но не притронулась к ней. Просто держала в руках, глядя в огонь.
– Она не сбежит, брат, – тихо проговорил Абдула, когда присел рядом со мной, подбрасывая в костёр сухих веток. – Куда ей бежать в этих лесах? Волки сожрут раньше, чем она пройдёт версту.
– Эта сбежит, – так же тихо отозвался я, не отрывая взгляда от её неподвижной фигуры. – Такие, как она, всегда бегут. Даже если бежать некуда. Они скорее сдохнут в лесу, чем будут сидеть в клетке.
Абдула тяжело вздохнул.
– Ты дюже жесток с ней, Богдан. Она ведь…
– Она дочь своего отца, – оборвал я его. – И этого довольно.
Больше мы не разговаривали. Ночь сгущалась, принося с собой холод и шёпот леса. Я взял первое дежурство. Абдула, завернувшись в свой плащ, уснул у костра. Лира так и сидела, не шевелясь, пока я не подошёл и не бросил ей старую волчью шкуру.
– Ложись. Завтра вставать затемно.
Она вздрогнула от звука моего голоса, но шкуру взяла. Расстелила её поодаль, у самых корней старой сосны, и легла, свернувшись клубком, спиной к нам.
Я сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в темноту. Лес жил своей жизнью: ухала сова, трещали в подлеске ветки, выли где-то далеко волки. Я думал о предстоящем. О двенадцати душах, которые мне нужно было поймать. О тринадцатой, главной, душе её отца, которую я буду терзать до тех пор, пока она не взмолится и не выплюнет правду о заговоре, очистив имя моего рода. А эта девчонка, эта Ловчая, станет моим ключом. Моим арканом. Хочет она того или нет.
Время тянулось медленно, как смола. Костёр прогорел, остались лишь тлеющие угли, бросавшие на землю дрожащие кровавые отсветы. Абдула спал глубоким сном воина, привыкшего доверять своему побратиму. Я и сам задремал, прислонившись спиной к седлу, но сон мой был чутким, как у зверя. Однако усталость последних дней взяла своё, и я на мгновение провалился в тягучую дрёму.
Именно этого мгновения она и ждала.
Я не услышал её движения. Она двигалась тише тени, тише падающего листа. Но я почувствовал. Почувствовал, как изменился воздух, как натянулась незримая нить между нами. Я приоткрыл глаза и увидел, что она уже стоит на ногах. Медленно, плавно, словно лесная кошка, она отступала в спасительную тьму подлеска. Ещё шаг, другой, и лес поглотил бы её без остатка.
На губах сама собой появилась злая усмешка. Ну конечно. Я же говорил Абдуле. Вся её порода – сплошное предательство и вероломство.
Я уже напрягся, чтобы вскочить, но меня опередили. Тень, до этого дремавший у моих ног и казавшийся лишь комком чёрной шерсти, беззвучно поднял голову. В наступившей тишине раздался низкий, утробный рык, от которого, казалось, застыл воздух. Это был не лай, не вой – это был звук самой первобытной угрозы, обещание рваных ран и сломанных костей.
Лира замерла на полпути к спасению, превратившись в изваяние. Её спина была напряжена до предела. Она даже не обернулась. Она знала, кто издал этот звук.
– Думала, он тоже спит? – мой голос прозвучал в тишине громче грома. Я медленно поднялся на ноги. – Глупая девчонка. Он животное. Он чует твой страх лучше, чем я – запах дыма.
Она медленно, очень медленно обернулась. В полумраке я не мог разглядеть выражения её лица, но видел, как блестят её глаза. В них не было раскаяния. Только ярость и досада от неудачи. Она попалась. И она это знала.
Я сделал несколько шагов, сокращая расстояние, и остановился, скрестив руки на груди. Злость, холодная и острая, как осколок льда, вонзилась под рёбра. Не на неё – на себя. Проморгал. Упустил. Доверился усталости. А она этим воспользовалась. Конечно, воспользовалась. Она же дочь Велислава. Предательство у них в крови.
– Ну что, Ловчая? – в моём голосе прозвенела сталь. – Решила, что ночь – лучшая подруга для беглянки?
Она молчала, только губы сжались в тонкую, бескровную линию. Её взгляд метался от меня к волку и обратно. Тень не двигался, но его рычание не прекращалось, вибрируя в ночном воздухе. Он ждал команды. Одного моего слова, одного жеста.
– Я мог бы приказать ему вернуть тебя, – продолжил я, намеренно растягивая слова, наслаждаясь её пойманным, загнанным видом. – И поверь, он сделал бы это быстро. Возможно, не очень аккуратно. Мог бы приказать обручью сжать твоё запястье так, что ты бы забыла, как дышать. Но знаешь что? Мне это всё надоело.
Я шагнул в сторону, открывая ей путь в темноту леса.
– Беги, – выдохнул я, и это слово прозвучало как приговор. – Монет я за тебя отвалил много, но раз тобой управляют слабоумие и отвага, будь по-твоему. Лес весь твой… ну или топи. Они тут недалеко. Выбирай, что по душе.
Она неверяще оглянулась на меня, потом на просвет между деревьями, куда я указал. В её глазах плескалось сомнение. Она искала подвох. Искала ловушку в моих словах. А ловушки не было. Была лишь моя злая, высокомерная уверенность в том, что она никуда не денется.
Она отступила на шаг… второй… третий, более решительно… Её босые ноги почти не издавали звука на влажной земле. Она не сводила с меня глаз, ожидая окрика, погони. Но я молчал. И это молчание, видимо, убедило её больше, чем любые слова. Она развернулась и припустила так, что скрылась в ночи, и только хруст веток выдавал её движение прочь от костра… прочь от меня.
Тень зарычал гортанней, вопросительно посмотрев на меня.
– Знаю, – пробурчал я, ведя глупый диалог с животным. – Она мне нужна. И стоила она очень дорого, для того чтобы вот так просто её отпускать. Но мы просто дадим ей форы, раз она такая дура, что не понимает, что в темноте много не набегаешь…
Тень повёл ушами, настороженно встав на лапы и повернув голову в сторону, куда убежала девчонка, словно ждал от меня команды и уже был готов сорваться, догонять беглянку.
