Читать «Ловчая душ для княжича» — София Устинова онлайн
Страница 5 из 7
На площади повисла звенящая тишина. Даже вездесущие торговцы и зазывалы примолкли, чувствуя исходящую от двух мужчин угрозу. Святозар окинул Богдана долгим, оценивающим взглядом с головы до ног.
– Шибко изменился, возмужал. Долгие странствия, видать, пошли тебе на пользу, – в голосе князя не было угрозы, лишь холодное любопытство. Но каждое слово ложилось на плечи невидимым грузом. – Надеюсь, вернулся не мстить за былые обиды?
Это был не вопрос. Это было предупреждение, вынесенное на суд всей площади.
– Что ты, княже, – на губах Богдана появилась лёгкая, хищная улыбка, от которой у меня по спине пробежал холодок. – Вернулся свой дом в порядок привести, от нечисти разной почистить, что по углам затаилась и покою не даёт.
Я стояла и слушала их разговор, похожий на танец змей, и ничего не понимала. Но одно я чувствовала кожей – эти двое были врагами. Смертельными врагами. И я, сама того не желая, оказалась между ними, маленькой разменной монетой в их большой и страшной игре.
Святозар на мгновение прищурился ещё сильнее, оценивая дерзость ответа. Затем медленно кивнул, словно соглашаясь с чем-то своим, известным лишь ему одному.
– Что ж, похвальное стремление. Дом и впрямь должен быть в чистоте. Но будь осторожен, Богдан Лютомирович. Иногда, выметая паутину, можно потревожить и самого паука. А пауки в наших землях не любят, когда рушат их сети.
Он бросил короткий, оценивающий взгляд на меня, на обручье на моей руке, задержав его на долю мгновения дольше, чем того требовала вежливость. В его глазах я была не более чем занятной вещицей, новым приобретением его врага. Затем он снова посмотрел на Богдана.
– Удачи тебе в твоих делах, княжич. Рад видеть тебя на родной земле.
С этими словами он развернулся и так же неспешно, как и появился, удалился, рассекая толпу, которая безмолвно кланялась ему в пояс. Он оставил за собой шлейф из страха, уважения и невысказанных угроз.
Когда фигура князя скрылась в одном из переулков, Богдан повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемой маской, но я видела, как в глубине его свинцовых глаз полыхает холодное пламя.
– Идём, – коротко бросил он и зашагал прочь с площади, не заботясь, иду ли я за ним.
Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Абдула, его смуглый побратим, шёл с другой стороны, замыкая наш маленький отряд. Я шла, опустив голову, стараясь не встречаться взглядами с людьми. Чувствовала, как тяжёлый браслет натирает кожу. Каждый его грамм кричал о моём рабстве, о моём бессилии. Но где-то глубоко внутри, под слоем унижения и страха, разгорался маленький уголёк злости. Они все – и этот князь, и мой новый хозяин – считали меня пешкой. Но даже пешка может однажды дойти до конца доски.
Мы свернули в тихий переулок, где у задней стены корчмы нас ждали три осёдланные лошади и… огромное, как телёнок, существо, лежавшее у их ног. Сначала я не поняла, что это, но потом оно подняло голову, и я увидела, что это волк. Чёрный, как сама ночь, с клоком седой шерсти на груди. Зверь поднял голову, когда мы подошли, и его жёлтые, умные глаза уставились прямо на меня. Он не рычал, не скалился, просто смотрел, и в его взгляде было больше понимания, чем в глазах большинства людей на площади. Я, выросшая у болот, привычная к диким тварям, всё равно замерла, чувствуя исходящую от него первобытную мощь.
– Это Тень, – пояснил Богдан, заметив мой взгляд. Он потрепал волка по загривку, и тот едва заметно вильнул хвостом. – Он тебя не тронет. Ежели не будешь делать глупостей.
Он ловко, одним слитным движением, вскочил в седло. Абдула, несмотря на свои размеры, сделал то же самое с поразительной лёгкостью. Третья лошадь, гнедая кобыла с белой звёздочкой на лбу, очевидно, предназначалась мне. Я никогда не ездила верхом. В нашей с отцом жизни, полной скитаний и нищеты, не было места лошадям. Я замерла в нерешительности, не зная, с какой стороны к ней подойти.
– Чего ждёшь? – нетерпеливо окликнул меня Богдан со своего места. – Или мне тебя подсадить, как кисейную барышню?
В его голосе прозвучала едкая насмешка, и упрямство взяло верх над страхом и неловкостью. Я подошла к лошади, неуклюже попыталась закинуть ногу, чтобы взобраться в седло. Лошадь, почувствовав мою неуверенность, громко фыркнула и шарахнулась в сторону. Я бы непременно упала в грязь, если бы не сильная, широкая как лопата, ладонь Абдулы, подхватившая меня под локоть.
– Спокойнее, девка, – пророкотал он. Его голос, в отличие от голоса Богдана, был низким и гулким, как камнепад в далёких горах. – Она чует твой страх. Покажи ей, что ты не боишься. Дыши ровнее.
Он помог мне устроиться в седле, вложил поводья в мои онемевшие пальцы. Я вцепилась в них так, что побелели костяшки. Богдан тронул своего вороного коня и выехал на улицу, не оглядываясь. Абдула последовал за ним. Моя лошадь, почуяв движение, пошла следом, и мне оставалось только отчаянно держаться, чтобы не свалиться.
Мы ехали молча, прочь из шумного города. Я не знала, куда он меня везёт. В разорённый удел Асгейрский? В логово посреди дикого леса? Я знала лишь, что моя прежняя жизнь, какой бы она ни была, закончилась на том невольничьем помосте. А новая начиналась с холодного прикосновения металла на запястье и взгляда глаз цвета застывшего свинца. Взгляда человека, который купил меня не для утех и не для работы. Он, названный сын князя Лютомира, купил меня для чего-то другого. Для чего-то страшного. И я чувствовала, что это как-то связано с моим проклятым даром. Я не знала, что его месть и моя жизнь отныне сплелись в один тугой, кровавый узел. Я ещё не знала, что его клетка – это только начало.
ГЛАВА 8
БОГДАН
– Беги!
Эта мысль, злая и острая, как заноза под ногтем, сверлила мой мозг. Я смотрел на её прямую, упрямую спину, на то, как она, не привыкшая к седлу, отчаянно вцепилась в поводья, и во мне всё клокотало. Беги, ведьмачка. Попробуй. Дай мне повод доказать тебе, что эта земля, этот лес, даже этот воздух – всё моё. И ты теперь – тоже моя.
Мы покинули столичный град на закате, когда длинные тени пожрали грязь торговых улочек, а воздух стал густым и прохладным. Впереди лежали три дня пути через дикие, неухоженные земли, что некогда принадлежали моему роду, а теперь заросли бурьяном и дурной славой. Три дня пути до моего дома, моей крепости, моей ловушки. И три дня с ней.
Дочь Велислава. Ловчая. Мой инструмент.
Она ехала молча, прямой спиной напоминая натянутую тетиву. С того самого мгновения на площади, когда я сам защёлкнул на её запястье невольничий обруч, она не проронила ни слова. Лишь смотрела. То на меня, то на Абдулу, то на густой лес, что подступал к самой дороге, и в её взгляде, тёмном, как торфяная вода, плескалась лютая, неприкрытая ненависть. Она не смирилась. Она выжидала.
Я это чувствовал каждой жилкой. Она была похожа на пойманную рысь – затихшую в клетке, но готовую в любой миг вцепиться в горло тюремщику, если тот на мгновение потеряет бдительность.
Абдула, мой побратим, ехал чуть впереди, его могучая фигура в степном халате казалась несокрушимой скалой. Он тоже молчал, но его молчание было иным – тяжёлым, осуждающим. Он не одобрил моей выходки на площади, когда я у всех на глазах заковал девчонку, как вещь. Я видел это по тому, как он отводил взгляд всякий раз, когда я смотрел в его сторону. Он не понимал. Не мог понять той чёрной ярости, что вскипала во мне при одном взгляде на дочь Велислава. В ней, в её дерзком взгляде, в упрямо сжатых губах, я видел тень её отца-предателя, и это отравляло кровь.
Мой волк, Тень, трусил рядом с её лошадью. Огромный, чёрный, как сама ночь, с умными жёлтыми глазами. Он был моим безмолвным приказом, моим лучшим стражем. Он не рычал, не скалился. Он просто был рядом, и одного его присутствия было достаточно, чтобы отбить у ведьмачки всякую охоту на резкие движения.
Первую ночь мы встали лагерем в неглубоком овраге, укрывшись от пронизывающего ветра. Абдула развёл костёр, я расседлал коней. Лира сидела на поваленном дереве, обхватив колени руками, и не сводила глаз с огня. Бронзовый обруч на её запястье тускло поблёскивал в свете пламени, напоминая о её положении.
Она была моей собственностью. Моим инструментом. И я должен был относиться к ней соответственно. Но что-то внутри противилось этому. Что-то заставляло меня снова и снова смотреть на тонкий шрам на её скуле, на синяки, проступавшие на запястьях от грубой хватки стражников, и чувствовать… не жалость, нет. Скорее, глухое, злое раздражение. На неё, на себя, на весь этот проклятый мир.
– Поешь, – Абдула протянул ей кусок вяленого мяса и ломоть хлеба.
Она медленно подняла на него глаза, и в них на миг промелькнуло удивление. Она взяла еду, но не притронулась к ней. Просто держала в руках, глядя в огонь.
– Она не сбежит, брат, – тихо проговорил Абдула, когда присел рядом со мной, подбрасывая в костёр сухих веток. – Куда ей бежать в этих лесах? Волки сожрут раньше, чем она пройдёт версту.
– Эта сбежит, – так же тихо отозвался я, не отрывая взгляда от её неподвижной фигуры. – Такие, как она, всегда бегут. Даже если бежать некуда. Они скорее сдохнут в лесу, чем будут сидеть в клетке.
Абдула тяжело вздохнул.
– Ты дюже жесток с ней, Богдан. Она ведь…
– Она дочь своего отца, – оборвал я его. – И этого довольно.
Больше мы не разговаривали. Ночь сгущалась, принося с собой холод и шёпот леса. Я взял первое дежурство. Абдула, завернувшись в свой плащ, уснул у костра. Лира так и сидела, не шевелясь, пока я не подошёл и не бросил ей старую волчью шкуру.
– Ложись. Завтра вставать затемно.
Она вздрогнула от звука моего голоса, но шкуру взяла. Расстелила её поодаль, у самых корней старой сосны, и легла, свернувшись клубком, спиной к нам.
Я сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в темноту. Лес жил своей жизнью: ухала сова, трещали в подлеске ветки, выли где-то далеко волки. Я думал о предстоящем. О двенадцати душах, которые мне нужно было поймать. О тринадцатой, главной, душе её отца, которую я буду терзать до тех пор, пока она не взмолится и не выплюнет правду о заговоре, очистив имя моего рода. А эта девчонка, эта Ловчая, станет моим ключом. Моим арканом. Хочет она того или нет.
Время тянулось медленно, как смола. Костёр прогорел, остались лишь тлеющие угли, бросавшие на землю дрожащие кровавые отсветы. Абдула спал глубоким сном воина, привыкшего доверять своему побратиму. Я и сам задремал, прислонившись спиной к седлу, но сон мой был чутким, как у зверя. Однако усталость последних дней взяла своё, и я на мгновение провалился в тягучую дрёму.
Именно этого мгновения она и ждала.
Я не услышал её движения. Она двигалась тише тени, тише падающего листа. Но я почувствовал. Почувствовал, как изменился воздух, как натянулась незримая нить между нами. Я приоткрыл глаза и увидел, что она уже стоит на ногах. Медленно, плавно, словно лесная кошка, она отступала в спасительную тьму подлеска. Ещё шаг, другой, и лес поглотил бы её без остатка.
На губах сама собой появилась злая усмешка. Ну конечно. Я же говорил Абдуле. Вся её порода – сплошное предательство и вероломство.
Я уже напрягся, чтобы вскочить, но меня опередили. Тень, до этого дремавший у моих ног и казавшийся лишь комком чёрной шерсти, беззвучно поднял голову. В наступившей тишине раздался низкий, утробный рык, от которого, казалось, застыл воздух. Это был не лай, не вой – это был звук самой первобытной угрозы, обещание рваных ран и сломанных костей.
Лира замерла на полпути к спасению, превратившись в изваяние. Её спина была напряжена до предела. Она даже не обернулась. Она знала, кто издал этот звук.
– Думала, он тоже спит? – мой голос прозвучал в тишине громче грома. Я медленно поднялся на ноги. – Глупая девчонка. Он животное. Он чует твой страх лучше, чем я – запах дыма.
Она медленно, очень медленно обернулась. В полумраке я не мог разглядеть выражения её лица, но видел, как блестят её глаза. В них не было раскаяния. Только ярость и досада от неудачи. Она попалась. И она это знала.
Я сделал несколько шагов, сокращая расстояние, и остановился, скрестив руки на груди. Злость, холодная и острая, как осколок льда, вонзилась под рёбра. Не на неё – на себя. Проморгал. Упустил. Доверился усталости. А она этим воспользовалась. Конечно, воспользовалась. Она же дочь Велислава. Предательство у них в крови.
– Ну что, Ловчая? – в моём голосе прозвенела сталь. – Решила, что ночь – лучшая подруга для беглянки?
Она молчала, только губы сжались в тонкую, бескровную линию. Её взгляд метался от меня к волку и обратно. Тень не двигался, но его рычание не прекращалось, вибрируя в ночном воздухе. Он ждал команды. Одного моего слова, одного жеста.
– Я мог бы приказать ему вернуть тебя, – продолжил я, намеренно растягивая слова, наслаждаясь её пойманным, загнанным видом. – И поверь, он сделал бы это быстро. Возможно, не очень аккуратно. Мог бы приказать обручью сжать твоё запястье так, что ты бы забыла, как дышать. Но знаешь что? Мне это всё надоело.
Я шагнул в сторону, открывая ей путь в темноту леса.
– Беги, – выдохнул я, и это слово прозвучало как приговор. – Монет я за тебя отвалил много, но раз тобой управляют слабоумие и отвага, будь по-твоему. Лес весь твой… ну или топи. Они тут недалеко. Выбирай, что по душе.
Она неверяще оглянулась на меня, потом на просвет между деревьями, куда я указал. В её глазах плескалось сомнение. Она искала подвох. Искала ловушку в моих словах. А ловушки не было. Была лишь моя злая, высокомерная уверенность в том, что она никуда не денется.
Она отступила на шаг… второй… третий, более решительно… Её босые ноги почти не издавали звука на влажной земле. Она не сводила с меня глаз, ожидая окрика, погони. Но я молчал. И это молчание, видимо, убедило её больше, чем любые слова. Она развернулась и припустила так, что скрылась в ночи, и только хруст веток выдавал её движение прочь от костра… прочь от меня.
Тень зарычал гортанней, вопросительно посмотрев на меня.
– Знаю, – пробурчал я, ведя глупый диалог с животным. – Она мне нужна. И стоила она очень дорого, для того чтобы вот так просто её отпускать. Но мы просто дадим ей форы, раз она такая дура, что не понимает, что в темноте много не набегаешь…
Тень повёл ушами, настороженно встав на лапы и повернув голову в сторону, куда убежала девчонка, словно ждал от меня команды и уже был готов сорваться, догонять беглянку.
– Оставь её… – хотел я что-то добавить, но Тень предостерегающе ощерился. И это явно было не на беглянку. Мысль испарилась, когда по лесу полетел вой. Протяжный, тоскливый, заставивший замереть сердце. А потом ему ответил другой, третий… Целая стая. И они были близко. Дюже близко.
– Шайтан побери эту ведьму! – чертыхнулся я в сердцах, подскакивая с места.
Я схватил меч и, не раздумывая, бросился в ту сторону, куда она убежала. Тень бесшумной стрелой летел рядом. Моя самоуверенность испарилась, сменившись ледяным страхом. Не за неё. Нет. За свой инструмент. За вложенное золото. Так я говорил себе, перепрыгивая через поваленные стволы. Но в глубине души копошилось что-то иное, что-то, в чём я не хотел себе признаваться. Образ её испуганных, но дерзких глаз стоял перед моим взором.
Я выскочил на небольшую поляну и замер. Картина, что предстала передо мной, была достойна пера самого искусного сказителя кошмаров. Лира стояла, прижавшись спиной к огромному валуну, а вокруг неё, медленно сжимая кольцо, ходили волки. Десяток, не меньше. Огромные, поджарые лесные твари с горящими во тьме глазами. Один из них, матёрый вожак с седой шерстью на загривке и порванным ухом, шагнул вперёд, низко, угрожающе рыча.
Она не кричала. Не плакала. Она стояла бледная, как полотно, но в её руке был зажат острый камень, и весь её вид говорил о том, что она будет драться до последнего вздоха.
– Назад! – рявкнул я, вылетая на поляну.
Волки вздрогнули и обернулись на мой голос. Их внимание переключилось на новую, более серьёзную угрозу. Тень встал рядом со мной, его рык был подобен раскату грома. Стая замерла, оценивая нас.
Я медленно пошёл вперёд, прямо на вожака. Меч держал опущенным, показывая, что не ищу боя. Волки расступились, пропуская меня, но не уходили, их рычание стало громче. Я остановился в нескольких шагах от вожака. Мы смотрели друг другу в глаза. Я видел в его жёлтых зрачках отражение луны и дикую, первобытную ярость. Он видел во мне… я не знаю, что он видел. Но он колебался.
Он сделал ещё один шаг, глухо зарычав. Это был вызов. И я его принял.
Я не стал поднимать меч. Вместо этого я сделал то, чего он никак не ожидал. Я шагнул навстречу и, глядя ему прямо в глаза, низко, гортанно зарычал в ответ. Это был не человеческий звук. Это был рык зверя, который знает свою силу и свою территорию. Звук, который я выучил за долгие годы странствий, когда приходилось выживать одному в диких землях. Звук, который говорил яснее любого клинка: «Это моя добыча. Убирайся».
Вожак опешил. Он отшатнулся, поджав хвост. Я сделал ещё шаг. И ещё. Я не отводил взгляда, вливая в него всю свою волю, всю свою уверенность в том, что этот лес признаёт мою силу, и эта девчонка, дрожащая за валуном, – моя.
Стая замерла, наблюдая за поединком воль. Вожак заскулил, отвёл взгляд и, опустив голову, попятился. Я сделал последний шаг и протянул руку, но не для удара, а открытой ладонью вверх. Он на миг замер, а затем быстро, почти виновато, лизнул кончики моих пальцев и, развернувшись, трусцой скрылся в лесу. Вся стая беззвучно последовала за ним.
На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием. Я медленно опустил руку и повернулся к ней. Она смотрела на меня во все глаза. Ужас в них сменился потрясением и… чем-то ещё. Чем-то, чего я не мог прочесть. Камень выпал из её ослабевшей руки. Она медленно сползла по валуну на землю, её ноги больше её не держали.
Я подошёл и остановился над ней.
– В следующий раз, когда решишь сбежать, – мой голос был хриплым и низким, – выбирай врага, которого сможешь одолеть. Лес не прощает ошибок.
Я протянул ей руку. Она долго смотрела на неё, потом на моё лицо, и я увидел, как в глубине её глаз снова вспыхивает огонёк ненависти. Она проигнорировала мою руку и поднялась сама, опираясь на валун. Упрямая. До самого конца.
Мы возвращались к лагерю молча. Я шёл впереди, она – за мной. Больше она не пыталась бежать. Она поняла. В этом лесу я был опаснее любого волка.
Когда мы вышли к костру, Абдула уже не спал. Он сидел, подбрасывая в огонь ветки, и с тревогой смотрел в нашу сторону. Он молча оглядел нас обоих и, ничего не спрашивая, протянул мне флягу с водой. Я сделал несколько больших глотков, чувствуя, как напряжение отступает. Рука, которую я протягивал вожаку, слегка подрагивала. Я сел у огня, но не стал обрабатывать царапины – их не было. Была лишь усталость от схватки, которая велась не сталью, а духом.
Лира стояла в стороне, в тени деревьев, наблюдая. Я думал, она сейчас же ляжет спать, но она не двигалась. Потом, когда я уже отставил флягу, она вдруг шагнула из темноты и, ни слова не говоря, скрылась в подлеске с другой стороны от лагеря. Я напрягся, но Тень остался лежать спокойно. Абдула вопросительно посмотрел на меня. Я лишь пожал плечами. Пусть идёт. Далеко не уйдёт. Да и обручье теперь было в пределах досягаемости.
Она вернулась через несколько минут. В её руках был пучок каких-то серебристых цветов, которые тускло мерцали даже в слабом свете костра. Я никогда не видел таких раньше. Она подошла не ко мне. Она подошла к Абдуле и молча протянула ему цветы.
Мой побратим удивлённо взял их. Он поднёс их к лицу, вдохнул аромат, а затем его брови поползли на лоб от изумления.
– Полуночная трава… – прошептал он, глядя то на цветы, то на Лиру. – Та самая, что мы искали по всем лавкам в столице. Та, без которой руны в твоём подземелье – лишь мёртвые знаки. Я думал, её уже не найти… Говорят, она цветёт лишь одну ночь в году, в полнолуние, и только там, где земля напитана силой…
Он с благоговением посмотрел на Лиру. Она же, не удостоив его ответом, развернулась и пошла на своё место у сосны. Легла, накрылась шкурой и затихла.
Это был её ответ. Её вызов. Она не просила прощения за побег. Она не благодарила за спасение. Она молча показала мне, что я купил не просто ведьму с редким даром. Я купил знания, которые мне были нужны не меньше. Она демонстрировала свою ценность, но не как рабыня, а как… как равный противник. Это был первый молчаливый акт нашего вынужденного союза. И он злил меня ещё больше, чем её побег.
Я смотрел на её неподвижную спину, потом на серебристые цветы в руках Абдулы и чувствовал, как в груди разрастается холодное, тяжёлое предчувствие.
Дорога в клетку оказалась куда сложнее, чем я предполагал. И я до сих пор не был уверен, кого из нас двоих она в итоге запрёт.
ГЛАВА 9
ЛИРА
– Приехали.
Голос моего нового хозяина, Богдана, прозвучал ровно и глухо, вырвав меня из тяжёлой, колючей дрёмы, в которую я провалилась, убаюканная мерным покачиванием лошади. Я вскинула голову, смаргивая с ресниц дорожную пыль, и сердце, до этого бившееся устало и монотонно, ухнуло вниз, замирая холодным камнем где-то в районе желудка.
Мы стояли на вершине холма, и перед нами, в чаше долины, укутанной сизым предвечерним туманом, лежало оно. Поместье Асгейр.
Я ожидала увидеть руины. Почерневший от времени и скорби остов, разорённое гнездо, где среди бурьяна воют лишь ветер да призраки прошлого. Место, созвучное той выжженной пустоте, что поселилась в моей душе после смерти Сиры. Но то, что я увидела, не имело ничего общего с печальной элегией о павшем роде.
Это была не усадьба. Это была крепость.
Мощная, приземистая, вросшая в землю, словно древний кряжистый дуб. Каменные стены, высокие и толстые, были не так давно надстроены и укреплены новыми, ещё светлыми блоками песчаника, выделявшимися на фоне старой, потемневшей кладки. По углам вместо изящных башенок, что приличествуют боярским хоромам, высились грубые, лишённые всяких изысков сторожевые вышки, с которых на нас уже смотрели зоркие глаза дозорных. Вместо цветущего сада, который должен был окружать родовое имение, – голый, вытоптанный сотнями сапог плац. А вместо резных ворот – окованная железом дубовая громада, способная выдержать удар тарана.
От этого места веяло не упадком и запустением, а суровой, целенаправленной силой. Военный лагерь, замаскированный под родовое гнездо. Ловушка, терпеливо ожидающая свою жертву. И я, кажется, догадывалась, кто был в ней главной приманкой.
Мы медленно спустились по склону. Скрипнули, отворяясь, массивные ворота. Во дворе нас встретили не челядь и сенные девушки с поклонами, а десяток суровых, обветренных воинов в стёганых безрукавках поверх кольчуг. На их лицах не было ни радости, ни любопытства. Лишь молчаливое, вышколенное уважение к своему предводителю. Они склоняли головы, когда Богдан проезжал мимо, но их взгляды, цепкие и холодные, провожали меня, скользя по рваной рубахе, по грязи на щеках и задерживаясь на бронзовом обручье на моей шее. Я для них была не гостьей. Я была трофеем. Добычей.
– Расседлайте коней. Накормите. И приберитесь в южном крыле. У нас гостья, – бросил Богдан одному из воинов, спешиваясь с лёгкостью, выдававшей в нём прирождённого всадника.