– Князья… разбираются лишь в том, что им выгодно, дитя моё… А мы для них – сор под ногами. Их справедливость – это весы, на которых с одной стороны золото, а с другой – власть. Для душ там места нет. Помни одно… выживи. Во что бы то ни стало. Выживи… и будь свободна. Это… всё, чего я для тебя хотела…
Её дыхание оборвалось. Просто замерло на полувздохе. Глаза, только что смотревшие на меня с такой любовью, подёрнулись туманной плёнкой и уставились в потемневший от сырости потолок, не видя уже ничего. Рука, державшая мою, разжалась и безвольно упала на холодные камни с тихим, глухим стуком.
Всё.
Тишина, навалившаяся на меня, была оглушительной. Она давила, выжимала воздух из лёгких, заполняла уши вязким, тяжёлым гулом. Несколько долгих, бесконечных мгновений я просто сидела, окаменев, глядя на её умиротворённое, несмотря на кровь и грязь, лицо. А потом из моей груди вырвался крик. Беззвучный. Я открывала рот, горло сжималось в жестоком спазме, но ни единого звука не выходило наружу. Только горячие, крупные слёзы, которые я так старалась сдержать, хлынули по щекам, падая на её лицо, словно я пыталась омыть её своей болью, вернуть к жизни своим горем.
Она была всем, что у меня было. Единственным человеком за всю мою проклятую жизнь, кто смотрел на меня не с презрением или страхом, а с тихой, мудрой любовью. Она подобрала меня, грязного, испуганного зверька, на краю топи и вырастила, не требуя ничего взамен, научив отличать ядовитую ягоду от целебного корня, шёпот ветра от голоса духа. И теперь её не было.
Я осталась одна. Снова.
Ненависть, чёрная и вязкая, как болотная топь, поднялась со дна души, вытесняя горе, затапливая его, глуша. Ненависть к той обезумевшей от горя женщине, чей ребёнок умер от лихорадки, а не от порчи. К злобной, трусливой толпе, готовой разорвать любого, на кого укажут. К безразличным стражникам, чьи глаза были пусты, как выпотрошенные кошели. Ко всему этому миру, который так легко убивает тех, кто несёт в него хоть каплю света.
Я осторожно, боясь потревожить её вечный покой, опустила голову Сиры на охапку гнилой соломы, укрыла её своим плащом, который был не многим лучше дырявой тряпки. А потом, ведомая слепой яростью, подползла к решётке и что было сил забарабанила по холодным, скользким от сырости прутьям.
– Стража! Эй, вы там, псы! Сюда! Она умерла! Слышите? Умерла!
Мой голос срывался, хрипел, превращаясь в звериный рык. Я колотила кулаками по железу, не чувствуя боли, сдирая кожу в кровь. Мне было всё равно. Пусть придут. Пусть убьют. Пусть сделают со мной что угодно. Лишь бы не оставаться в этой оглушающей тишине, наедине с остывающим телом и своим всепоглощающим, ледяным одиночеством.
Наконец, в дальнем конце коридора послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Но они были не те. Стражник, приносивший нам воду, ходил иначе – лениво, тяжело, как старый, уставший медведь. Эти шаги были другими – размеренными, уверенными, хозяйскими. И они были не одни.
Из темноты показалась фигура. Не одна. Две. Впереди шёл слуга с тяжёлым кованым фонарём, свет которого выхватывал из мрака мокрые камни и ржавые цепи на стенах. А за ним… за ним шёл он. Тучный, обрюзгший, в дорогом, но измазанном вином кафтане из багряного бархата, который, казалось, вот-вот треснет на его необъятном брюхе. Это был младший брат великого князя, Милаш, тот самый, что стоял на площади и пожирал меня сальными глазками, полными похоти и жестокого любопытства.
Стражник у нашей камеры, завидев его, поспешно отворил засов, согнувшись в низком, подобострастном поклоне. Милаш вошёл внутрь, и без того тесная камера стала казаться совсем крошечной. Воздух мгновенно наполнился густым, удушливым запахом кислого вина, пота и дорогих, приторных благовоний, которыми он, видимо, пытался заглушить собственную вонь.
– Ну, ведьма, дождалась гостей? – его голос был громким, лающим, совершенно неуместным в этой скорбной тишине. Он говорил так, словно находился на пиру, а не в камере смертников.
Он брезгливо пнул ногой тело Сиры, словно проверяя, мертва ли она на самом деле.
– Р-р-р-а-а! – из моей груди вырвался нечеловеческий, гортанный рык.
Я метнулась к нему, как волчица, защищающая своего волчонка, но он, несмотря на свою тучность, оказался проворнее. Он с лёгкостью отшвырнул меня к стене, выставив вперёд окованный сапог. Я ударилась затылком о камень, и в глазах на миг потемнело, а в ушах зазвенело.
– Тише, тише, дикая кошка, – просюсюкал он, подходя ближе. Его маленькие, глубоко посаженные глазки бегали по моему лицу, груди, ногам, не пропуская ни одной детали, ни одной царапины, ни одной прорехи в моей одежде. – Не время сейчас коготки показывать. Время о своей драгоценной шкурке подумать.
Он присел на корточки передо мной, его багровое, лоснящееся от пота и жира лицо оказалось совсем близко. Я отшатнулась, вжимаясь в холодную, мокрую стену, стараясь дышать как можно реже, чтобы не вдыхать его смрад.
– Брат мой, великий князь Святозар, – он произнёс это с плохо скрываемым раздражением, – человек суровый, но до тошноты справедливый. Утром он устроит суд. И знаешь, какой будет приговор? – он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим страхом. – Правильно, костёр. Толпа требует зрелищ. А князю нужна любовь толпы. Всё просто. Они будут кричать, выть от восторга, когда пламя начнёт лизать твои ножки. Представляешь? Твоё юное, гибкое тело будет корчиться, чернеть… А запах… говорят, горелая ведьма пахнет особенно сладко.
Он помолчал, давая мне в полной мере осознать весь ужас нарисованной им картины.
– Но я, – он ткнул себя коротким, пухлым пальцем в необъятную грудь, отчего перстни на нём опасно звякнули, – я человек добрый. Сердобольный. Я могу шепнуть братцу на ухо. Убедить его, что ты – девка юная, глупая, попавшая под дурное влияние старой карги. Что тебя надобно не казнить, а на путь истинный наставить. Под присмотр отдать. Под мой присмотр, разумеется.
Я молчала, глядя на него с такой концентрированной ненавистью, от которой у меня сводило скулы. Я хотела, чтобы мой взгляд мог убивать. Чтобы он мог прожечь в его жирной плоти дыру.
– А взамен… – он протянул свою пухлую, унизанную перстнями руку и попытался коснуться моего подбородка. Я резко дёрнула головой. Он самодовольно усмехнулся. – А взамен ты будешь делать то, что я скажу. Будешь хорошей, послушной девочкой. Будешь греть мою постель, ублажать моих гостей, если я того пожелаю. А может, и колдовать для меня потихоньку. Говорят, ведьмы в постели ненасытны. Проверим? И тогда у тебя всё будет. И шёлковые платья, и яства сладкие, и тёплая постель в моём тереме. А старуху твою… – он небрежно кивнул на тело Сиры, – я прикажу похоронить по-людски. Не в яме для бродяг, а на погосте. Могилку отдельную сделаю. Даже крест поставлю, хоть она и нечисть болотная. А ежели откажешься… что ж. Тебя на костёр. А её – на съедение псам за городской стеной. Выбирай, ведьма. Жизнь в шёлке или смерть в огне.
Он ждал. Самодовольный, уверенный в своей власти, в том, что у меня нет иного выбора. Он смотрел на меня, как на вещь, которую можно купить, сломать, использовать и выбросить. Он предлагал мне продать единственное, что у меня осталось – себя. Своё тело, свою душу, свою волю.
Во рту скопилась горькая, вязкая слюна. Я медленно, глядя ему прямо в его свиные глазки, собрала её и смачно, от всей души, плюнула ему в лоснящуюся, багровую рожу.
Секунду он сидел, ошеломлённый. Капля моей слюны медленно поползла по его жирной щеке, оставляя светлую дорожку. Его лицо из багрового стало пунцовым, а затем пошло тёмными пятнами. А потом его глаза сузились, и в них вспыхнула лютая, животная ярость.
– Ах ты, тварь! Падаль болотная! – взревел он так, что, казалось, задрожали камни.
Его ладонь, тяжёлая, как кузнечный молот, с размаху опустилась на моё лицо. Боль взорвалась в голове тысячей огненных искр, во рту появился солёный, медный привкус крови. Он схватил меня за волосы, дёрнул на себя с такой силой, что я услышала хруст в шее, и повалил на грязную солому.
– Я тебя научу знать уважать! – рычал он, наваливаясь на меня всем своим тучным, вонючим телом. – Я из тебя всю твою ведьмовскую спесь выбью! Я тебя прямо здесь, в этой грязи, поимею, как последнюю шлюху! И никто тебе не поможет!
Его грязные руки рвали на мне рубаху. Треск ткани оглушил меня, прозвучав громче его рёва. Я билась под ним, царапалась, пыталась укусить, но он был слишком силён, слишком тяжёл. Его вес давил, не давая вздохнуть. Ужас, тот самый, ледяной, всепоглощающий ужас из моего детства, когда наёмник схватил меня в нашей избе, снова поднялся во мне, парализуя волю. Я чувствовала его мерзкое, пьяное дыхание на своей щеке, видела его торжествующую, похотливую ухмылку. Я закричала, но крик застрял в горле, превратившись в жалкий хрип.
Внутри меня снова что-то натянулось до предела, как тетива, и готово было лопнуть, высвобождая тёмную, скорбящую силу, что жила во мне. Я уже чувствовала её холодное, мстительное прикосновение на границе сознания…
– Это кто тут управу без моего суда чинит, братец?
Голос раздался из дверного проёма. Он не был громким, но в нём было столько ледяной власти, что он, казалось, заморозил сам воздух в темнице. Он прозвучал, как удар стального кнута по натянутой коже.
Княжич Милаш замер, как пойманный на месте преступления вор. Он медленно, словно нехотя, поднял голову. Я из-под его руки увидела того, кто стоял в дверях. Высокий, статный, с едва заметной проседью в тёмных волосах, зачёсанных назад. В простом, но добротном дорожном костюме, без всяких княжеских регалий.
Великий князь Святозар.
Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на своего брата. Не с гневом. Не с удивлением. А с холодным, брезгливым любопытством, с каким смотрят на раздавленное на сапоге насекомое.
Борьба прекратилась. Милаш торопливо сполз с меня, отряхиваясь и пытаясь придать своему лицу подобие достоинства. Но это было невозможно. Растрёпанный, потный, со следом моего плевка, размазанного по щеке, он выглядел жалко и омерзительно.
А я лежала на грязной соломе, прикрывая рваной рубахой обнажённую грудь, и переводила взгляд с одного брата на другого. И я не знала, кто из них страшнее. Тот, кто похож на взбесившегося, похотливого кабана. Или тот, кто похож на ледяного, безжалостного волка, который смотрит на тебя, уже просчитывая, как лучше освежевать твою шкуру.
Я была лишь мышью, запертой в клетке с двумя хищниками. И моя судьба только что перестала принадлежать мне окончательно.
ГЛАВА 4
ЛИРА
– Это кто тут управу без моего суда чинит, братец?
Голос великого князя Святозара не прогремел, не ударил – он вполз в затхлый воздух темницы ледяной змеёй, и от его тихого шипения, казалось, иней лёг на влажные камни. Туша боярина Крага, навалившаяся на меня, застыла, будто обратилась в камень. Секунду он не двигался, тяжело дыша мне в лицо перегаром и злобой, а потом медленно, с натужным скрипом, словно несмазанный механизм, сполз с меня и поднялся на ноги, торопливо отряхивая свой дорогой, расшитый золотом кафтан.
Я осталась лежать на грязной, вонючей соломе, судорожно запахивая рваные края рубахи. Воздух обжигал лёгкие, тело била мелкая дрожь – не от холода, а от пережитого ужаса и захлестнувшей меня волны унижения. Но сквозь всё это пробивалась и другая, сторонняя мысль: я впервые видела двух братьев-княжичей и их прихвостня боярина Крага рядом, и трудно было поверить, что в них течёт одна кровь.
Милаш – рыхлый, багровый, похожий на перекормленного борова, от которого даже в этом промозглом подземелье исходил жар и вонь. Его маленькие глазки, только что горевшие похотью и яростью, теперь бегали, ища оправдания. Он торопливо отряхивал свой кафтан, будто пытался стряхнуть с себя не только тюремную грязь, но и собственную низость.
Святозар же был выкован из иного металла. Высокий, подтянутый, с лицом, будто высеченным из серого гранита – ни единой лишней черты, ни единой эмоции. Тёмные волосы с благородной проседью на висках, аккуратно подстриженная борода и глаза… Его глаза были страшнее. Тёмные, глубокие, они не выражали ни гнева, ни удивления – лишь холодное, брезгливое любопытство учёного, разглядывающего подползшую к его сапогу гусеницу.
– Я… я тут это… допрос чинил, – прохрипел Краг, его голос потерял всю свою лающую уверенность, став заискивающим и жалким. – Ведьма эта… дерзкая, как шайтан. Пришлось уму-разуму поучить. Для пользы дела, вестимо.
Святозар даже не удостоил его взглядом. Его внимание было приковано ко мне. Он смотрел не так, как его брат или боярин. Во взгляде Милаша была простая, животная похоть. Во взгляде Крага – злоба и жажда власти. Во взгляде великого князя было нечто иное, куда более пугающее. Он смотрел на меня так, как коваль смотрит на кусок необработанного железа, прикидывая, какой клинок из него можно выковать. Оценивал. Изучал.
– Поднимись, – приказал он. Голос был ровным, безразличным, и от этого приказа невозможно было ослушаться.
Я медленно, превозмогая боль в затылке, поднялась на ноги. Стояла перед ним, босая, в лохмотьях, с разбитой губой, но спину держала прямо. Весь мой страх, вся боль сжались в один тугой, ледяной комок где-то в животе. Я смотрела ему прямо в глаза, потому что знала: стоит мне отвести взгляд, и он раздавит меня, как букашку.
– Имя, – бросил он.
– Лира.
– Лира, – он словно попробовал имя на вкус, и оно ему не понравилось. – Мой брат и его верный боярин утверждают, что ты ведьма. Что ты погубила дитя и якшаешься с нечистой силой. Это правда?
Милаш тут же встрепенулся, желая вставить своё веское слово.
– Да я тебе говорю, Святозар, она…
– Я не с тобой баю, – отрезал князь, всё так же не глядя на брата. Холод в его голосе стал таким плотным, что, казалось, им можно было резаться. Милаш захлопнул рот и лишь злобно засопел, побагровев ещё сильнее.
Святозар снова посмотрел на меня, ожидая ответа.
– С духами якшаешься? – лениво поинтересовался он.
Я горько усмехнулась, и разбитая губа отозвалась острой болью.
– Не моя то прихоть, светлый князь. Проклятие, а не дар. Я их вижу. Слышу их скорбь. Иногда… иногда они меня слушают.
– И что же поведал тебе дух того ребёнка? – в его голосе проскользнуло едва заметное любопытство. Он не высмеивал, не сомневался – он задавал вопрос, как будто мы говорили о погоде или урожае.
– Его дух уже покинул тело, когда мать принесла его ко мне, – мой голос звучал хрипло, но твёрдо. – Хворь выпила его до дна. Но в доме их… там остался другой. Дух её свекрови, что умерла с год назад от тоски по мужу. Она не желала зла, лишь хотела утешить внука, забрать его с собой, подальше от слёз и горя. Она звала его, и мальчик, ослабленный болезнью, пошёл на её зов. Я пыталась объяснить это его матери, но горе лишило её разума.
Я говорила, и сама удивлялась своему спокойствию. Словно смерть Сиры выжгла во мне всё, кроме холодной, звенящей пустоты. Я видела, как чуть дрогнули брови Святозара. Он ожидал чего угодно – слёз, мольбы, проклятий, – но не такого спокойного, почти отстранённого ответа.
– Любопытно, – протянул он. – Ты говоришь о духах, как о надоедливых соседях.
– Для меня они и есть соседи. Незваные и вечные, – дерзко ответила я, глядя ему прямо в глаза.
– Отдай её мне, Святозар! – не выдержал Милаш, шагнув вперёд. – Я выбью из неё всю эту дурь! Будет у меня в тереме полы мыть да сапоги чистить! А ночью… ночью будет молитвы читать, грехи замаливать! Клянусь, через месяц станет шёлковой!
Он жадно смотрел на меня, и я видела в его глазах не только похоть, но и желание унизить, растоптать то, что ему не досталось. Он хотел сломать меня за мой плевок, за моё сопротивление.
Святозар наконец повернул голову и окинул брата долгим, тяжёлым взглядом. На его тонких губах появилась тень улыбки, но от неё по моей спине пробежал мороз. Это была улыбка волка, смотрящего на зарвавшегося щенка.
– Ты, братец, всегда мыслишь желудком да тем, что ниже, – с ледяной усмешкой проговорил он. – Тебе бы лишь девку в постель затащить да потешить свою требуху. А я мыслю о казне. О порядке. О пользе для княжества.
Он снова повернулся ко мне. Его взгляд стал жёстким, как сталь.
– Духов, говоришь? Лира, а родители у тебя кто? – кивнул Святозар, пристально смотря мне в глаза. Его взгляд был словно бурав, пытающийся проникнуть под кожу, в самые потаённые уголки души. Я не отвела взгляд, встречая его стальную волю своей, болотной, вязкой и упрямой.
– Кто был, того уж нет, – брякнула я под нос, но так, чтобы он точно услышал. Каждое слово было маленьким, острым камнем, брошенным в его сторону.
– А родом откуда? С этих мест? – не унимался он, его интерес был уже не праздным, а цепким, хищным.
Я обвела взглядом сырые стены, гнилую солому, остывающее тело Сиры.
– Такой меня болота породили…
– Остра на язык, не отнять, – задумчиво протянул великий князь, склоняя голову то направо, то налево, словно примериваясь. – Вот только… лицо мне твоё знакомым кажется. Давно не видал, но помню. Глаза… – он на миг замолчал, вглядываясь так пристально, что мне стало не по себе. – Такого цвета не видал. Вернее, видал, только у двух человек. У одной девчонки, совсем мала была тогда, когда видал её последний раз, и у её отца. Знатный колдун был. Сильный. Он тоже, ежели мне не изменяет память, с духами говорил. Велислав…
Имя ударило меня под дых, вышибая воздух из лёгких. Я не хотела, всеми силами старалась сдержаться, но тело предало меня. Я дёрнулась, едва заметно, но этого хватило. Давненько я не слыхала имени своего отца. Признаться, и далее бы не слыхала, вот только князь попал в самую больную точку, от того стало душно, словно кто-то накинул мне на голову тяжёлый мешок.
– Что? – глухо ахнул Милаш, теперь уставляясь на меня с новым, злым подозрением. Его пьяная похоть мгновенно испарилась, сменившись трезвым, животным страхом. – Быть того не может, змеёныш тот канул в болотах…
Он осёкся на полуслове. Я видела, как в его мутных глазах бешено закрутились шестерёнки, сопоставляя дважды два. Шрам на моей скуле. Мой возраст. Имя отца. Он тоже вспомнил. И теперь уже смотрел на меня налитыми кровью глазами, в которых плескался первобытный ужас убийцы, встретившего призрак своей жертвы. Краг тоже побледнел, его лоснящееся лицо приобрело землистый оттенок.
– Выжила, значит? – прохрипел он, и это был не вопрос, а констатация самого страшного для него факта.
– Ага, значит, она самая… его дочь… – победно, с кривой, хищной ухмылкой подытожил Святозар. Он наслаждался этим мигом, как гурман наслаждается редким вином. Он смотрел на брата и боярина, и в его глазах плясали злые, весёлые огоньки. – А ты её… как девку сенную завалить желал. Эх, Милаш, я тебя, считай, от быстрой расправы спас. Кто его ведает, чтобы она с тобой сотворила без амулета подчинения? Дочка Велислава – это тебе не крестьянка с поля. С такими надобно осторожнее.
– Уж, спасибо, брат, подсобил… – пробормотал Милаш, не сводя с меня пытливо-злобных, полных ненависти глаз. В его взгляде теперь смешались страх, злость и какая-то новая, извращённая жадность. Он больше не видел во мне просто девку. Он видел опасную тварь, которую во что бы то ни стало нужно загнать в клетку.
– Дело твоё, Милаш, но я бы сотню раз подумал, нужна ли такая в хозяйстве, даже ежели для постели хороша… – протянул Святозар, с явным удовольствием наблюдая за терзаниями брата. – Такая… игрушка может и пальцы откусить. Вместе с рукой.
– Ничего, – прошипел Милаш, облизнув пересохшие губы. – Зубки мы ей быстро обломаем. Все до единого. Я знаю, как с такими ведьмами обходиться. Отец её тоже был силён, да только и его на нож посадили. И эта сядет. Куда я скажу.
Святозар хмыкнул, довольный произведённым переполохом. Теперь он знал слабое место брата и его покровителя. И знал мой главный секрет. Он владел ситуацией полностью. Он не просто наблюдал, он дирижировал этим маленьким спектаклем унижения и страха.
– Толпа на площади требует крови, – напомнил он, возвращаясь к своему первоначальному плану, который теперь обрёл новые, куда более интересные краски. – Они видели смерть, они напуганы. И им надобно дать то, что их успокоит. Костёр – это, конечно, зрелищно, но дымно и невыгодно.
Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как мы все – я, Милаш и Краг – замерли в ожидании его вердикта.
– Вот что… – Святозар отбил пальцем с тяжёлым перстнем-печаткой какой-то свой, внутренний ритм. – Завтра на площади будет большая ярмарка, и невольников продавать станут… И её выставим.
Я замерла, не веря своим ушам. Продавать. Как скотину. Как вещь.
– А там, кто больше даст, тому и достанется, – продолжил он, и его голос был абсолютно бесстрастен, словно он говорил о мешке с зерном. – Польза казне, и толпа довольна будет – ведьму не отпустили, а продали в рабство. Всё по закону. Всё чинно.
– Что?! – взревел Милаш. – Продавать?! Да я её… Да я за неё…
– А ты, братец, ежели так сильно её желаешь, можешь поучаствовать в торге, – глаза Святозара сверкнули злым, насмешливым огоньком. – Наравне со всеми. Коли денег хватит, конечно. А то, я слышал, ты намедни в кости опять проигрался. Или у боярина Крага займёшь? Он, я вижу, тоже к девице неравнодушен.
Это был удар под дых. Публичное унижение. Милаш побагровел до корней своих редких, сальных волос. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог выдавить ни слова. Краг же сжал кулаки так, что побелели костяшки, и бросил на князя взгляд, полный яда.
– А ежели никто не пожелает купить такую… диковинку, – Святозар снова окинул меня оценивающим взглядом, – тогда – на плаху! Чтобы другим ведьмам неповадно было детей изводить. Справедливость должна восторжествовать. В том или ином виде.
Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Слуга с фонарём поспешил за ним. Милаш бросил на меня взгляд, полный такой лютой, бессильной ненависти, что я поняла – он скорее даст меня сжечь, чем позволит кому-то другому купить. Он прошипел что-то похожее на проклятие и вывалился из камеры следом за братом. Краг задержался на мгновение, его глаза впились в меня, как два раскалённых гвоздя, обещая муки и смерть. Затем и он исчез в темноте коридора.
Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась. Засов со скрежетом встал на место.
Я осталась одна. В тишине. Рядом с остывающим телом единственного близкого мне существа.
