Слово «гостья» прозвучало как изощрённая насмешка. Яд, завёрнутый в шёлк.
Он подошёл и, не говоря ни слова, властно взял под уздцы мою кобылу. Затем посмотрел на меня. В его очах цвета застывшего свинца не было ничего, кроме приказа.
– Спускайся.
Я подчинилась. Ноги, затекшие от долгой дороги, подкосились, и я едва не упала. Он не подал руки, не поддержал. Просто стоял и ждал, пока я обрету равновесие, словно наблюдая за неуклюжим жеребёнком. Его волк, Тень, который всю дорогу трусил рядом с моей лошадью, подошёл и ткнулся мне в ладонь холодным мокрым носом, словно проверяя, здесь ли я, не сбежала ли снова. Я не отдёрнула руку, лишь устало погладила зверя между ушами. Он был честнее всех людей в этой крепости. Его намерения были просты и понятны – служить хозяину и рвать его врагов.
– Идём, – коротко бросил Богдан и, не оборачиваясь, направился к главному дому – большому, каменному, больше похожему на казарму, чем на княжеские покои.
Я пошла за ним, чувствуя на спине десятки колючих взглядов. Мы вошли в гулкие, полутёмные сени. Внутри дом был таким же, как и снаружи – суровым и функциональным. Дорогие ковры были убраны, стены голы, лишь кое-где на деревянных креплениях висело оружие – мечи, секиры, луки. Пахло деревом, железом и холодной, застарелой пылью.
Мы поднимались по широкой лестнице, наши шаги отдавались гулким эхом в оглушающей тишине. На втором этаже Богдан остановился перед тяжёлой дубовой дверью и толкнул её.
– Это твоя комната.
Я вошла и замерла. Горница была… хорошей. Слишком хорошей для невольницы. Широкая кровать, застеленная мягким одеялом из медвежьей шкуры. Умывальник с медным тазом и кувшином свежей воды. Небольшой стол и стул у окна. В очаге потрескивали поленья, разгоняя сырость и наполняя комнату живым теплом. Чисто, удобно, даже уютно.
Но потом мой взгляд упал на окно. И уют рассыпался прахом.
В оконный проём была вделана тяжёлая кованая решётка. Толстые, чёрные прутья, грубые и прочные, перечёркивали вид на темнеющий лес, превращая пейзаж в тюремный.
– Здесь будет всё, что тебе надобно, – продолжал Богдан, входя следом. Он встал у двери, заложив руки за спину, хозяин в своём доме, тюремщик в своей тюрьме. – Еду будут приносить трижды в день. Воду менять поутру. Ежели что-то понадобится – скажешь стражнику у двери.
Он говорил так, будто обсуждал содержание породистой борзой, а не живого человека.
– Правила простые, – его голос стал жёстче, теряя даже намёк на нейтральность. – Внутри этих стен ты можешь ходить, где вздумается. Кроме моих покоев и оружейной. Но ни шагу за ворота без моего ведома. Попытаешься сбежать ещё раз – я не стану гоняться за тобой по лесу. Я просто заставлю тебя вернуться саму. Поверь, тебе это не понравится.
Он имел в виду обручье. Я это поняла без слов. Кожа на шее похолодела, и я невольно коснулась холодного металла.
– Я ясно выразился? – потребовал он ответа, и в его голосе прозвучала сталь.
Я молча кивнула, не глядя на него. Смотрела на решётку. На свою клетку. Она была просторной и даже позолоченной теплом очага, но от этого не переставала быть клеткой.
– Хорошо. Отдохни. Через час я за тобой зайду. Нужно кое-что тебе показать.
Он вышел, и я услышала, как снаружи тяжело лязгнул засов. Меня заперли. Я подошла к окну и вцепилась пальцами в холодные прутья решётки. Внизу, во дворе, зажигали факелы. Их неровный свет выхватывал из темноты лица воинов, блеск стали, чёрный силуэт огромного волка, что лежал у порога, подняв голову и глядя прямо на моё окно. Он тоже меня стерёг.
Час пролетел как одно мгновение. Я успела лишь смыть с себя дорожную грязь и сменить рваную рубаху на простую, но чистую холщовую, что нашла в небольшом сундуке у кровати. Когда засов за дверью отодвинули, я уже стояла посреди комнаты, готовая ко всему.
Вошёл Богдан. Он тоже переоделся – в простую кожаную безрукавку и свободные штаны. Без доспехов и дорожного плаща он не выглядел менее опасным. Скорее наоборот. Теперь в нём чувствовалась не княжеская стать, а гибкая, хищная сила воина, привыкшего полагаться на свои мышцы и быстроту реакции.
– Идём, – повторил он своё любимое слово.
Мы спустились вниз, но на этот раз свернули не к выходу, а в тёмный коридор, ведущий вглубь дома. Чем дальше мы шли, тем холоднее становился воздух. Деревянные полы сменились каменными плитами, со стен исчезло даже оружие, остались лишь голые, влажные камни, поросшие зеленоватым мхом в углах. Мы спускались всё ниже и ниже, по узкой винтовой лестнице, освещаемой лишь одним факелом в руке Богдана. Воздух стал тяжёлым, пах сырой землёй, плесенью и… чем-то ещё. Едва уловимым, тревожным. Запахом древней, потревоженной силы. Мой дар, моё проклятие, затрепетал внутри, как птица в силках, чуя близость чего-то родственного и вместе с тем чудовищно неправильного.
Наконец лестница вывела нас в просторный, круглый зал. Подземелье.
Богдан воткнул факел в железное кольцо на стене, и пляшущее пламя выхватило из мрака детали, от которых у меня по спине побежали мурашки.
Зал был огромен. Высокий потолок терялся во тьме. Весь пол занимал сложный, многослойный рисунок, вырезанный прямо в камне. Руны. Сотни, тысячи рун, сплетающихся в единый, чудовищный узор. В центре этого узора был вычерчен идеально ровный круг – круг удержания, как я поняла по знакам-замкам на его границах. Стены тоже были испещрены знаками и символами, древними, могущественными, от которых исходил ощутимый физически холод.
В дальнем конце зала, у стены, на каменном постаменте стоял стол, заваленный свитками, склянками с какими-то порошками и странными артефактами из кости и металла. И там, склонившись над столом, стоял Абдула.
Он не заметил нашего прихода. Он был полностью поглощён своим делом. В его руках был пучок той самой полуночной травы, что я нашла в лесу. Он осторожно, одну за другой, отделял серебристые былинки и вплетал их в одну из линий рунического круга на полу. И в тот миг, когда его пальцы касались камня, руны в этом месте на мгновение вспыхивали мягким, призрачным светом, а затем снова гасли. Он питал их силой. Моей силой, моей находкой. Он готовил ловушку к работе.
– Это ритуальный зал, – голос Богдана прозвучал в гулкой тишине особенно громко, заставив Абдулу вздрогнуть и обернуться. – Здесь ты будешь работать.
Я медленно обвела зал взглядом. Мои очи, привыкшие к полумраку, разглядели то, чего я не заметила сначала. Стены. Между руническими письменами на них были фрески. Старые, выцветшие, но всё ещё различимые. Они изображали людей – древних героев или колдунов, – которые сражались с призрачными, полупрозрачными фигурами. Они ловили их, загоняли в такие же круги, запечатывали в амулеты. Это была не просто комната. Это был храм. Храм древнего, жестокого ремесла. И план Богдана был не прихотью мстительного княжича, а частью какого-то древнего, тёмного знания, передававшегося в его роду.
Я шагнула вперёд, к ближайшей стене, и осторожно, кончиками пальцев, коснулась вырезанных на ней рун. Они были ледяными. И… живыми. Я почувствовала, как под моей ладонью пульсирует заточённая в камне сила, дремлющая, но готовая пробудиться по первому зову. Она узнала меня. Она тянулась к моему дару, как голодный зверь к куску мяса.
Меня затошнило, голова закружилась от этого безмолвного зова. Сила этого места была подобна водовороту, и она грозила поглотить меня. Я резко отдёрнула руку, словно обжёгшись, и пошатнулась. И в этот миг, на грани обморока, когда мир сузился до звенящей точки, я услышала его. Не ушами – душой. Тихий, отчаянный шёпот, прорвавшийся сквозь пелену времени и смерти.
«…Не наврежу… клянусь остатками своей души, больше никогда… всё для тебя… во имя искупления…»
Это был голос моего отца. Не тот, что я помнила – полный злобы, страха и пьяной горечи. Этот голос был чист от всего, кроме боли и раскаяния. Видение оборвалось так же внезапно, как и началось, оставив после себя лишь гул в ушах и ледяной пот на висках. Я судорожно втянула воздух, пытаясь понять, было ли это наваждением, игрой моего измученного разума или… или чем-то большим.
– Чувствуешь? – Богдан подошёл и встал рядом. Так близко, что я ощутила тепло его тела сквозь тонкую ткань рубахи. Он пах сталью, кожей и чем-то неуловимо своим – терпким, как лесной мох после дождя. Его близость была неуместной, провокационной в этом мёртвом месте, и от этого смешения чувств – страха перед залом и неосознанного волнения от его присутствия – у меня перехватило дыхание. – Это место помнит. Оно ждало. Ждало тебя.
Он говорил это без всякого пафоса, как о чём-то само собой разумеющемся. И от этой его уверенности становилось ещё страшнее.
Абдула подошёл к нам. Его лицо было серьёзным, во взгляде, обращённом ко мне, больше не было осуждения. Лишь настороженность и толика… уважения?
– Трава подошла идеально, – проговорил он, обращаясь скорее к Богдану. – Сила чистая. Круг почти готов.
– Хорошо, – кивнул Богдан. Затем он снова посмотрел на меня, и его глаза превратились в два холодных осколка льда, стирая мимолётное наваждение его близости. – Завтра начнём.
Завтра. Он произнёс это слово так, будто речь шла о начале пахоты или сбора урожая. А не о том, что меня, живого человека, собираются использовать как приманку для мёртвых.
Я отступила на шаг, разрывая эту опасную близость, и с вызовом посмотрела ему в глаза, впервые за долгое время решив заговорить.
– Начнём что? – мой голос прозвучал хрипло и чужеродно в этой гулкой тишине. – Ты купил меня, чтобы я ловила для тебя заблудшие души, княжич? Ты хоть представляешь, о чём просишь? Это не зверя в силки загнать!
Он даже бровью не повёл. Его спокойствие бесило, выводило из себя куда сильнее любой угрозы.
– Я представляю, на что потратил своё золото, – отчеканил он. – И представляю, что получу взамен. А что до тебя… Ты либо будешь делать то, для чего рождена, либо сгниёшь в своей уютной комнатке с решёткой на окне. Выбор за тобой.
Я смотрела на рунический круг, на холодные стены, на двух мужчин, решивших мою судьбу, и остро, до боли в груди, осознала одну простую, убийственную вещь.
Это была не комната. Это была позолоченная клетка. А вся крепость – ловушка. И я была в ней главной приманкой. Выбора у меня не было с самого начала.
ГЛАВА 10
БОГДАН
– Что значит «начнём»? – её голос, тихий и хриплый от долгого молчания, прозвучал в гулком, пахнущем вековой пылью и озоном подземелье как треск ломающейся под сапогом тонкой льдины. В нём не было ни капли страха, который я ожидал услышать. Лишь холодная, звенящая, как натянутая тетива, ярость.
Я медленно повернулся к ней, отрывая взгляд от рунического круга, тускло мерцавшего в свете единственного факела. Она стояла, вызывающе вскинув подбородок, её маленькая, почти мальчишеская фигурка в простой холщовой рубахе казалась невероятно хрупкой и чужеродной на фоне древних, испещрённых знаками силы стен. Но в очах её, цвета прошлогодней листвы, горел такой огонь, что, казалось, он способен расплавить и камень, и сталь, и мою собственную, закованную в лёд душу. Абдула, мой верный побратим, почувствовав назревающую бурю, сделал едва заметный шаг назад, к своему заваленному свитками и склянками столу, превращаясь в молчаливого, но напряжённого, как сжатая пружина, наблюдателя. Он слегка озадаченно хмурил густые чёрные брови, но молчал, настороженно следя за нами. Он-то знал, что я не такой гад, каким себя выставляю, но не вмешивался – видимо, решил, что я таким незамысловатым способом пытаюсь добиться от неё повиновения. Пусть пробую. Ему было любопытно, что из этого выйдет.
– Это значит то, что ты слышала, – отчеканил я, намеренно вкладывая в каждое слово металл и холод. – Завтра ты начнёшь делать то, ради чего я заплатил за тебя цену, равную годовой казне небольшого княжества. То, что ты, судя по грязным слухам и твоему происхождению, умеешь лучше всего. Призывать и ловить духов.
– Я не буду этого делать, – выплюнула она, и это прозвучало не как отказ, а как окончательный приговор.
– Будешь, – надавил я, наслаждаясь тем, как в её глазах разгорается пламя.
– Нет. Никогда, – отрезала она. – Мой дар – не аркан для твоей кровавой охоты. И не игрушка для твоих забав.
Она спорила, но в её словах не было ни намёка на отца. Никаких «я не похожа на него» или «я его презираю». Нет. Она просто не желала выполнять чужую волю. Её упрямство было чистым, первозданным, не замутнённым прошлым или страхом. И это бесило меня ещё больше, потому что я ожидал слёз, мольбы, чего угодно, но не этой стальной, несгибаемой гордости.
Я шагнул к ней, намеренно вторгаясь в её личное пространство, сокращая расстояние до минимума. Она не отступила, лишь сильнее сжала крошечные кулаки, так что костяшки побелели.
– Давай-ка уясним раз и навсегда, ведьма, – прошипел я, склоняясь к самому её лицу и вдыхая едва уловимый запах болотных трав и дождя, въевшийся в её волосы. – Твои желания, твои капризы и твои принципы меня не интересуют. Ты – моя вещь. Моя собственность, купленная за честное золото. А я привык, чтобы моя собственность была полезной. Ты будешь делать то, что я прикажу. Всё ясно?
– Я тебе не вещь! – её голос сорвался на долю мгновения, но она тут же взяла себя в руки, её взгляд стал твёрдым, как кремень. – И я не стану по твоей указке тревожить мёртвых ради твоей мести! Можешь убить меня прямо здесь, но прислуживать тебе я не стану!
– Убить? – я криво усмехнулся, отстраняясь. Усмешка получилась злой и хищной. – Слишком просто. И слишком расточительно, учитывая, сколько я за тебя отдал. Нет, ты будешь жить. Долго и, возможно, даже сытно. И будешь делать то, что мне нужно.
– Посмотрим! – с вызовом бросила она. Она была зла, раздражена, и я отчётливо видел в её глазах отчаянное намерение – сбежать… опять… при первой же подвернувшейся возможности. Она была диким зверьком, попавшим в капкан, и она скорее отгрызла бы себе лапу, чем смирилась.
И в этот миг моё терпение, и без того натянутое до предела, лопнуло с сухим треском. Чёрная, глухая ярость, что копилась во мне долгих четырнадцать лет, ярость на её отца-предателя, на Святозара, на весь мир, что отнял у меня всё, нашла выход. И этот выход был прямо передо мной – упрямая, дерзкая девчонка, в чьих жилах текла кровь моего врага. Я решил её сломить. Не просто заставить, а именно сломить, растоптать её волю, чтобы она поняла раз и навсегда, кто здесь хозяин.
– Придётся, – мой голос стал тихим и ледяным, и от этой тишины, как мне показалось, даже пламя факела испуганно дрогнуло. – Иначе я тебя заставлю.
Я поднял руку, не касаясь её, и сосредоточился, закрыв на мгновение глаза. Я представил его. Бронзовый обруч на её тонкой шее. Представил, как руны, вырезанные на нём, наливаются моей силой, как тысячи невидимых раскалённых игл одновременно вонзаются в её нежную кожу. Я вложил в этот мысленный приказ всю свою волю, всю свою горечь, всё своё желание подчинить и растоптать.
Она вскрикнула. Коротко, задавленно, как подстреленная птица. Её глаза расширились от боли и неверия, в них плеснулся ужас. Она схватилась за шею, её тонкие пальцы пытались отодрать невидимый источник муки, ломая ногти о металл. Ноги её подкосились, и она начала медленно оседать на пол, словно из неё выпустили весь воздух, всю жизнь.
– Богдан, довольно! – зычно крикнул за моей спиной Абдула, его голос гулко ударился о своды подземелья, но я его не слушал. Я был пьян властью, пьян её болью, которая на мгновение заглушила мою собственную.
– На колени, – приказал я, глядя ей прямо в глаза и усиливая давление. Я видел, как её зрачки сузились до крошечных точек.
Она заскулила, из её плотно сжатых век брызнули слёзы – не от обиды или унижения, а от чистой, животной, невыносимой боли. Она боролась. Я видел, как напряглись все мышцы в её хрупком теле, как она пыталась сопротивляться приказу, идущему не от меня, а от проклятого обручья, ставшего продолжением моей воли. Но это была безнадёжная, отчаянная борьба. С глухим, тошнотворным стуком её колени ударились о каменный пол. Она стояла передо мной, как сломленная кукла, её голова была бессильно опущена, плечи мелко сотрясались от беззвучных рыданий.
Я отпустил. Боль ушла так же внезапно, как и пришла. Она несколько раз судорожно, рвано вдохнула, всё ещё стоя на коленях и не поднимая головы. Её воля была надломлена. Унижена. Растоптана. Я победил.
В подземелье повисла мёртвая, звенящая тишина. Я чувствовал на себе тяжёлый, осуждающий взгляд Абдулы, который, казалось, прожигал мне спину. Я не оборачивался. Я смотрел на неё, на свою покорённую ведьму, и не чувствовал ничего, кроме горького, пепельного удовлетворения. И отвращения. К ней. И к самому себе.
– Завтра на рассвете мы идём на старый мост через Чёрную реку, – ровным, лишённым всяких эмоций голосом проговорил я в тишину. – Там ты призовёшь для меня духа утопленницы. Это будет твой первый урок подчинения.
Я резко развернулся и, не глядя ни на неё, ни на побратима, зашагал к выходу. Мне нужно было выпить. И побыть одному.
– Ты доволен собой, княжич?
Голос Абдулы, когда он без стука вошёл в мои покои час спустя, был твёрд, как степной камень. Я стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на тёмную, непроницаемую стену леса. В руке у меня был тяжёлый серебряный кубок с вином, но я к нему так и не притронулся. Его прохлада не могла остудить огонь, что горел у меня внутри.
– Я сделал то, что должен был, – глухо отозвался я, не оборачиваясь.
– Нет, – он подошёл и встал рядом, огромный, спокойный, от него пахло ветром и дымом костра. – Ты сделал то, чего давно хотел. Ты унизил её. Насладился своей властью над беззащитной. Ты забыл, Богдан? Забыл, каково это – стоять на коленях, когда на твоей шее такая же дрянь, а хозяин упивается твоей болью? Забыл, какие чувства в тебе вызывали те, кто вёл себя так, как сейчас себя ведёшь ты?
Его слова были как удар под дых. Я резко обернулся, в глазах потемнело от ярости, кубок в руке затрещал.
– Это другая ситуация! – прорычал я. – Её отца ты не знал! Он был лживой, продажной тварью, что погубила всю мою семью! А ежели учесть, что яблоко от яблони…
– Ты не знаешь этого наверняка, – спокойно, но непреклонно прервал меня Абдула. – Она тебе ничего не сделала. Как можно судить человека за проступки другого? Друг, подумай… Ты видел её на площади. Ты видел шрамы на её спине, когда стражник сорвал с неё рубаху? Или ты был слишком занят, покупая себе оружие, чтобы заметить израненную женщину?
– Не смей меня учить! – яростно выпалил я, но его слова о шрамах вонзились в память, как занозы. Я действительно видел их. Мельком. Белые, уродливые полосы на бледной коже. Тогда я не придал этому значения. Сейчас этот образ всплыл перед глазами с пугающей ясностью. Моя злость начала уходить, оставляя после себя лишь горькую, вязкую пустоту. Я отвернулся к окну, с силой сжав кубок. Абдула был прав. Проклятье, он всегда был прав. Я сорвался на девчонке от собственного бессилия и застарелой боли. Сделал то, что сделал, потому что… был слаб. А показывать слабость было стыдно. Поэтому я применил силу и власть – использовал обручье, чтобы подчинить. Правда оглушила.
– Прости, – выдохнул я, не оборачиваясь. – Ты прав, брат. Но глядя на неё, я пока не могу сдержать чувств. Не думал, что она будет на меня так влиять.
– Так ли? – прозорливо уточнил Абдула, и я услышал в его голосе странную усмешку.
– Что ты имеешь в виду? – я обернулся.
– Ничего… – он пожал плечами, но его глаза лукаво блестели.
– Говори!
– Ты смотришь на дочь предателя, а я советую посмотреть глубже… Ты видишь в ней только кровь Велислава. А я вижу девчонку, которую жизнь била не меньше, чем тебя. А может, и посильнее. Ты хотел найти оружие, а нашёл израненную душу. Силой ты её только сломаешь. А сломанное оружие в бою бесполезно.
– Ещё мне не хватало ей в душу смотреть?! – отчеканил я, отгоняя непрошеные образы. – У каждого из нас свой крест. Я несу свой, чужие меня не интересуют! Пусть сделает, что мне нужно, и если она, правда, не такая, как её отец – я её отпущу! Клянусь!
– Тебе решать, твоя… невольница, – вновь подцепил меня Абдула. – Но я прошу, подумай на досуге: какой невольник лучше работает? Тот, кого бьют и кому угрожают, или тот, с кем ты по-людски поступаешь?
Он вышел, оставив меня одного с моими мыслями, которые теперь были похожи на растревоженный змеиный клубок.
Я нашёл её в её комнате. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и молча точила маленький, неказистый ножичек о гладкий речной камень. Тот самый, что я видел у неё на поясе на площади. Видимо, стражники не всё отобрали. Увидев меня в дверях, она не испугалась. Лишь крепче сжала рукоять, её взгляд стал колючим и злым, как у волчонка, загнанного в угол.
Я не стал подходить близко. Остановился у порога, прислонившись к косяку.
– Я пришёл не для того, чтобы снова причинять тебе боль.
Она молчала, лишь очи её презрительно сузились. Лезвие ножа со скрежетом прошлось по камню.
– Я был неправ, – слова дались мне с неимоверным трудом, они словно царапали горло. – То, что я сделал внизу… было ошибкой. Жестокой и бессмысленной.
– И что же? Ты пришёл извиняться перед своей «вещью»? – в её голосе звенел ядовитый сарказм, острый, как лезвие её ножа.
– Нет. Я пришёл предложить сделку, – я проигнорировал её выпад. – Партнёрство, ежели угодно.
Она недоверчиво хмыкнула, но точить нож перестала.
– Мне нужно поймать двенадцать душ. Двенадцать призраков людей, причастных к гибели моей семьи и разорению моего рода. Ты поможешь мне их поймать. За каждого пойманного духа я заплачу тебе столько золота, сколько ты не видела за всю свою жизнь. А кроме того… я помогу вернуть доброе имя твоей наставницы.
– Как? – её голос был едва слышным шёпотом.
– Мы докажем, что вы были не виноваты в смерти того ребёнка. Я найду настоящих виновных. И если захочешь… мы отомстим за Сиру. Я клянусь, что найду каждого, кто подстрекал толпу на площади. И они заплатят.
Она замерла, её пальцы на рукояти ножа побелели. Месть за Сиру. Я ударил в единственное уязвимое место, которое у неё осталось. Я это знал. И беззастенчиво этим пользовался.
