Я перевожу взгляд на мальчика. Его брови съезжаются, образуя глубокую вертикальную впадинку на лбу.
– Приве…
Я не успеваю договорить, как Слава, сжав кулачки и даже не удостоив меня коротким вниманием, взвивается:
– Я не хочу! Я сам! Я уже взрослый! Мне никто не нужен…
– Слава… – подается к нему Миша. Его линия челюсти напряглась, как и он сам, брови сведены, а я взволнованно мечусь глазами между ними двумя.
– Мы же договаривались! – лицо ребенка краснеет будто вся кровь к нему прилила. – Ты обещал! – выкрикивает он.
Миша шумно выдыхает.
– Слав, давай без…
– Нет! Ты предатель! Предатель! Верни меня домой! Я хочу домой! Не нужна мне никакая тетка! Я к маме хочу! – прокричав это, ребенок срывается с места. Рывком хватает куртку со стула и несется к выходу.
У меня сжимается сердце. Словно его ладонью сдавило.
Я смотрю на Мишу. Выражение его лица идет рябью, описывая весь отрицательный спектр эмоций от раздражения и злости до вселенской усталости.
– Да твою ж мать… – тянет он, сводя брови к переносице, а затем резко встает из-за стола, чуть не перевернув его прямо на меня.
– Слава! Стой! Иди сюда! – громко рявкает Миша вслед ребенку, который уже вылетает за дверь. Михаил рывком сдергивает со спинки стула пуховик и, возвышаясь надо мной, произносит твердо и решительно: – я вам позвоню. Всё в силе. До завтра…
Я провожаю его спину немигающим взглядом. Ошарашенно смотрю, как крупная фигура исчезает за входной дверью, в которую с улицы успевают просочиться несколько бесстрашных снежинок.
Это что сейчас было?
Моя грудная клетка опадает. Будто я и не дышала.
Вопросы в голове начинают хаотично толкать друг друга, перебивать.
Что случилось в их семье? Почему ребенок живет с отцом? Где его мама? Очевидно же, что он тоскует по ней!
Мне трудно дышать. Сердце до сих пор щемит.
Бедный мальчик…
Я смотрю в большое панорамное окно, украшенное снежинками и блестками.
Теперь предложенная Мишей сумма окрашивается отнюдь не в радужный оттенок, а черных полос в последнее время мне хватает с лихвой. Нужны ли мне лишние? Даже за девяносто тысяч рублей.
Растерянно поднимаюсь со стула. Осматриваюсь, чтобы ничего не забыть.
Застегиваю шубу, надеваю шапку и варежки. Два раза оборачиваю шарф вокруг шеи, не переставая думать о мальчике.
Дверной колокольчик провожает меня грустным переливом, когда выхожу.
Мелкий снег превратился в обильный снегопад. Под светом фонаря он сыпет как косой дождь.
Поднимаю лицо, и к нему тотчас прилипают снежинки. Я щурюсь, а потом слизываю их с губ.
Тепло салона автобуса разнеживает. Я прислоняюсь виском к холодному окну и прикрываю глаза. Совершенно удивительный день. Странный, необычный, волнующий, грустный… Перебираю в голове все события сегодняшнего дня, задерживаюсь на светловолосом мальчике, а потом на его отце…
Неожиданная встреча спустя семь лет, за которые я особо и не думала о Мише. В первый год после его исчезновения вспоминала, а потом… продолжила жить. Лишь какой-то фантомный образ отложился на подкорке как визуализация идеального для меня мужчины. Но, судя по сегодняшнему дню, реальный Михаил очень далек от идеала. И хорошо, что он меня не помнит. Потому что я, видимо, помню совсем не его, а фантазию в своей голове.
Пыхтя, автобус останавливается по требованию на моей остановке.
Подняв воротник шубы, я бреду вдоль празднично украшенных витрин магазинов, ловя на себе насмешливые взгляды прохожих, и неизменно останавливаюсь у самой красивой. Прилипаю к стеклу носом. За ним – новогодние снежные шары разных размеров. От милого маленького до грандиозного большого. В одном —волшебный замок, в другом – веселый снеговик, а в третьем – новогодняя елка, и, если шар потрясти, на нее посыплется искрящийся снег!
Я люблю всю эту предновогоднюю суету. Люблю снег, люблю зиму, люблю запах мандаринов и горячего кофе на морозе!
Я знаю, что подарю маме на Новый год. Во-он тот снежный шар! Внутри которого сказочная лубяная избушка, прямо как наш уютный дом, по которому мы обе скучаем, пока наша «не сказочная избушка» повернута к нам задом.
Вздохнув, сворачиваю с проспекта и попадаю в заснеженный переулок. Минуя его – во двор. Этот путь я отточила до механики.
В пустом дворе бросаю тоскливый взгляд на качели. Ржавые, скрипящие, сиротливо покачивающиеся на стылом ветру…
Сегодня я прохожу мимо них.
Захожу в подъезд и поднимаюсь на второй этаж среднестатистической старой пятиэтажки.
Открываю дверь своим ключом.
– Иночка, это ты? – слышу голос Ларисы Ивановны из кухни, когда захожу в квартиру.
8. ОПГ «Девочки»
– Да, это я! – кричу в ответ крестной из прихожей, кладя шапку на полку и разматывая шарф. – Ой! Извините, забыла спросить: надо ли что-то в магазине?! – спохватываюсь, и моя рука с шарфом замирает в воздухе.
– Ничего не надо. Мы уже сходили, – тётя Лариса, в переднике и с полотенцем в руке, показывается из кухни и впивается в меня взглядом полным надежды. Я даже теряюсь. – Всё срослось?! – спрашивает вкрадчиво, косясь за плечо.
– Ну-у-у… – неопределенно тяну, вешая на крючок шубу.
Ощущения такие странные после собеседования и в целом от встречи. Противоречивые. В голове пульсирует мысль вообще отказаться от этой работы, и плевать на деньги.
– Так! – мгновенно гневается крестная. – Это что еще за «ну»?! Он посмел тебя не взять?! – возмущается шепотом.
– Взял, – уныло отзываюсь, садясь на пуфик и расшнуровывая ботинки.
Тетя Лариса шумно выдыхает, соединив на лбу посеребренные брови.
– И за сколько взял? – возбужденно уточняет она. Этот вопрос до того двузначно звучит, что невольно растягиваю губы в улыбке. А через секунду она сползает, когда слышу мамин голос:
– Между прочим, я вас слышу! Неприлично шептаться за моей спиной. Вам не стыдно? – обиженно вопрошает она, после чего из кухни доносится всхлип.
Поджимаю губы, глядя на Ларису Ивановну снизу-вверх.
– Опять плачет? – шепчу.
Крестная, вздохнув, разводит руками.
Опять…
Еще этого для полного счастья не хватало. Если сегодня мироздание решило проверить меня на прочность, так для него и себя у меня неутешительные прогнозы – я в шаге от того, чтобы повеситься на любимых желтых колготках.
Сердце снова болезненно сжимает.
– Ну-ка, выше нос! – командует крестная, видимо, прочитав мои мысли. – Рая, а мы не стыдливые! – кричит маме, успев подмигнуть мне на манер «сейчас всё порешаю». – Стыдно, когда в паспорте тебе шестнадцать, а в зеркале – семьдесят, – тётя Лара скрывается за углом, и уже из кухни я дослушиваю продолжение её умозаключений, для которых давно пора завести отдельный словарь афоризмов Панюшкиной Ларисы Ивановны. – А нам нечего переживать, правда, Рай? Нам всегда по восемнадцать: и в паспорте, и в душе, и в зеркале!
– Ну с зеркалом, Ларочка, ты, конечно, перегнула, – слышу, как игриво вздыхает мама, – уж не восемнадцать… Двадцать пять! А в остальном соглашусь.
Когда слышу веселые нотки в мамином голосе, удается расслабиться. Не настолько, чтобы ощутить легкость, но хотя бы перестать чувствовать будто в позвоночник воткнули спицу. Если бы не крестная, я не знаю, что было бы с мамой и со мной. И я глубоко благодарна теть Ларисе, что командование нашим тонущим кораблем она взяла на себя.
Моя мама – заслуженный учитель истории в прошлом. В настоящем она —пенсионерка, ипохондрик, любительница картин по номерам и, как оказалось, доверчивая словно пятилетний ребенок, которого облапошить проще простого.
Я стараюсь отпустить ситуацию, не злиться на доверчивость мамы и поверить в лучшее, но вопрос «как же так?» периодически разъедает во мне черную дыру.
Я понимаю, что мошенники не зря едят свой хлеб, но все равно даже представить себе не могу, что они смогли бы провернуть то, что удалось с мамой, с той же тетей Ларисой.
Вообще, мама и крестная как день и ночь, и тем удивительнее, что они дружат практически с самого рождения. Если мама всегда была мечтательной, болезненно интеллигентной и обожала античную литературу, то Лариса Ивановна принадлежала к породе женщин, останавливающих коней и входящих в горящую избу. Разве что крестная потом в этой избе и сама бы ремонт сделала, и субсидию бы выбила максимальную на этот ремонт от государства. Ее неизменному оптимизму, не мешающему при этом мыслить рационально, можно только завидовать. И сейчас мы с мамой, кажется, только на этом оптимизме и держимся – столько разом навалилось проблем.
Закончив раздеваться, иду в ванную, мою руки. В гостиной, отведенной нам с мамой для временного проживания, переодеваюсь в домашнее, после чего плетусь на кухню к своим «девочкам».
Меня окутывает теплом разогретой духовки и сочными ароматами запеченной курицы. Тетя Лариса бойко нарезает салат, одновременно умудряясь домывать освободившуюся после готовки посуду. Мама сидит за небольшим столиком у стены с меланхоличным видом. Перед ней маленькая бутылка армянского коньяка, крохотная фарфоровая чашка кофе и раскрытый старинный альбом с фотографиями. Разглядывать кадры из своей юности по вечерам – их с тетей Ларисой любимое занятие.
– Мам, коньяк на ночь? У тебя же давление! – цокнув, напоминаю.
Мама вскидывает аккуратный, тонкий, аристократичный подбородок и, повернув ко мне голову так словно сделала великое одолжение, произносит:
– Врачи уверяют, что пятьдесят граммов коньяка за ужином – не только полезно, но и мало.
Теть Лариса взрывается хохотом. Мама, утонченно взяв рюмку двумя пальцами, допивает остатки коньяка, после чего пригубляет из чашки с кофе.
Я морщусь.
– Мам, коньяк проблем не решит, – все же настаиваю на своем.
– Молоко, знаешь ли, тоже! – вставляет тёть Лара. – Коньяк хотя бы старается…
Теперь хохочет мама, а через секунду мои «девочки», отбив друг другу «пять», утирают слезы от смеха.
Я закатываю глаза. Они невозможные – эти «девочки».
– Садись, – командует крестная, поставив передо мной тарелку, – и рассказывай, как сходила.
– А куда ты ходила? – интересуется мама. Мы с тетей Ларисой о моем собеседовании пока не докладывали, решив не внушать ей лишних надежд понапрасну. У мамы и без того «нервы». – На свидание?
Ну, можно и так сказать. На свидание с прошлым.
Медленно опускаюсь на стул. Взгляды мамы и крестной прожигают мое лицо до ощущения физического дискомфорта.
– Мам, я была на собеседовании. Одному из учеников тети Ларисы срочно нужна няня, – сообщаю, наблюдая, как у мамы тонкие брови театрально ползут вверх по лбу, а рука тянется налить еще рюмку. Отставляю от нее коньяк и пододвигаю блюдце с лимоном. Молча берет и, даже не скривившись, начинает жевать в ожидании продолжения.
– В общем, – перевожу взгляд на крестную, а потом опускаю, – Михаил взял меня на работу с завтрашнего дня. По будням с шести до девяти, – начинаю сухо излагать факты, разглаживая скатерть перед собой и стараясь избегать любопытных, сверлящих меня глаз. – Придется в срочном порядке перекраивать расписание в Центре. Мне не очень такое подходит. Об этом я сказала Михаилу, но, кажется, тетя Лариса была очень убедительна в просьбе меня нанять, – не сдержав иронии, снова кошусь на крестную.
А та и не думает отрицать!
– Что-то мало часов, – фыркает она, – надо было и от продленки его отговорить, – хмурится обеспокоенно. – И сколько ж предложил, Иночка? Копейки? Если пожадничал, так я еще с ним поговорю! – воинственно задирает подбородок.
– Нет, не надо! – выпаливаю, испугавшись подобной перспективы. – Много предложил! Очень много! Девяносто тысяч!
На кухне повисает гробовая тишина. У тети Ларисы и мамы синхронно отъезжают челюсти.
После пары секунд пронзительного молчания мои «девочки» оживают одновременно.
– Слава Зайцев! – поднимает руки кверху крестная.
– Есть Боженька, есть! – шепчет, крестясь, мама. В ее глазах уже появился проблеск надежды с тарифом «девяносто», и я понимаю, что теперь точно обратной дороги нет, и мне придется согласиться.
Мы с мамой фактически бездомные. И предложенные Михаилом деньги – отличное подспорье, потому что на судебные разбирательства отдали последние трусы.
– Мог бы и до сотки догнать. Что десятку-то зажал… – ворчит тетя Лариса.
– Девяносто тысяч… – качает головой мама. – Такие деньжищи за три часа! Лара, а он не обманет? – тревожится она, обращаясь к подруге. – А то ж помню этого полковника ФСБ по телефону. Тот тоже по голосу такой представительный мужчина был, такой… ой, не могу, – всхлипнув, отмахивается. Протягиваю руку и ловлю мамину влажную ладонь, поддерживая, как могу. – И как убедительно говорил! Государство о вас заботится, Раиса Робертовна! В течение суток квартиру срочно продаете – и всё на депозит… Мы вас по телефону подробно проконсультируем… – причитает.
– Рая! – тормозит маму крестная. – Ну что ты такое говоришь? – всплескивает она руками. – Как он обманет, если его сын со мной каждый день по восемь часов! Так что всё плохое забываем! И радуемся, девочки! Радуемся!
– Между прочим, его сын мне не рад, – признаюсь, не разделяя их восторгов. —Когда Михаил нас знакомил, Слава выкрикнул, что хочет к маме и никто ему не нужен, а потом убежал. Теть Ларис, что у них там в семье происходит? Вы говорили, что нет матери. А она, выходит, есть? Михаил его, случаем, не похитил?!
– Что ты! Избави бог! Было бы разбирательство, мы бы знали. Насколько мне известно, Иночка, мать есть, и сын жил с ней до недавнего времени, но Михаил его забрал. По какой причине – он особо не распространялся. Не знаю, что у них там… Но нам-то какое дело, да? Лишь бы платил, – теть Лара подходит сзади, обнимает меня за плечи и целует в макушку. – Все хорошо будет. Вот чует мое сердце.
Обнимаю ее руки в ответ. Настоящая фея-крестная…
9. День первый
Афина
Я стараюсь никогда не опаздывать. Если в запасе менее пятнадцати минут, я начинаю нервничать и метаться внутри себя. Это ощущение ужасное, и я стараюсь не доводить до него.
Сегодня сумасшедший снегопад. Просто катастрофический. Оттого на дорогах страшные пробки. Особенно сейчас – в час-пик.
Меня ждут к семи. До этого времени десять минут, а значит, я опаздываю, потому что мой автобус, на котором приехала, попал в километровый затор.
Глядя на светофор, отсчитываю про себя последние секунды, и как только загорается зеленый для пешеходов, срываюсь со всех ног с учетом того, что эти самые ноги меня не несут. Это очень странное состояние – когда ответственность и смятение между собой спорят.
Под ногами хлюпает жижа, в наушниках звучит Банда «Ты нужна мне», пока перебегаю дорогу.
