Поджимаю губы, глядя на Ларису Ивановну снизу-вверх.
– Опять плачет? – шепчу.
Крестная, вздохнув, разводит руками.
Опять…
Еще этого для полного счастья не хватало. Если сегодня мироздание решило проверить меня на прочность, так для него и себя у меня неутешительные прогнозы – я в шаге от того, чтобы повеситься на любимых желтых колготках.
Сердце снова болезненно сжимает.
– Ну-ка, выше нос! – командует крестная, видимо, прочитав мои мысли. – Рая, а мы не стыдливые! – кричит маме, успев подмигнуть мне на манер «сейчас всё порешаю». – Стыдно, когда в паспорте тебе шестнадцать, а в зеркале – семьдесят, – тётя Лара скрывается за углом, и уже из кухни я дослушиваю продолжение её умозаключений, для которых давно пора завести отдельный словарь афоризмов Панюшкиной Ларисы Ивановны. – А нам нечего переживать, правда, Рай? Нам всегда по восемнадцать: и в паспорте, и в душе, и в зеркале!
– Ну с зеркалом, Ларочка, ты, конечно, перегнула, – слышу, как игриво вздыхает мама, – уж не восемнадцать… Двадцать пять! А в остальном соглашусь.
Когда слышу веселые нотки в мамином голосе, удается расслабиться. Не настолько, чтобы ощутить легкость, но хотя бы перестать чувствовать будто в позвоночник воткнули спицу. Если бы не крестная, я не знаю, что было бы с мамой и со мной. И я глубоко благодарна теть Ларисе, что командование нашим тонущим кораблем она взяла на себя.
Моя мама – заслуженный учитель истории в прошлом. В настоящем она —пенсионерка, ипохондрик, любительница картин по номерам и, как оказалось, доверчивая словно пятилетний ребенок, которого облапошить проще простого.
Я стараюсь отпустить ситуацию, не злиться на доверчивость мамы и поверить в лучшее, но вопрос «как же так?» периодически разъедает во мне черную дыру.
Я понимаю, что мошенники не зря едят свой хлеб, но все равно даже представить себе не могу, что они смогли бы провернуть то, что удалось с мамой, с той же тетей Ларисой.
Вообще, мама и крестная как день и ночь, и тем удивительнее, что они дружат практически с самого рождения. Если мама всегда была мечтательной, болезненно интеллигентной и обожала античную литературу, то Лариса Ивановна принадлежала к породе женщин, останавливающих коней и входящих в горящую избу. Разве что крестная потом в этой избе и сама бы ремонт сделала, и субсидию бы выбила максимальную на этот ремонт от государства. Ее неизменному оптимизму, не мешающему при этом мыслить рационально, можно только завидовать. И сейчас мы с мамой, кажется, только на этом оптимизме и держимся – столько разом навалилось проблем.
Закончив раздеваться, иду в ванную, мою руки. В гостиной, отведенной нам с мамой для временного проживания, переодеваюсь в домашнее, после чего плетусь на кухню к своим «девочкам».
Меня окутывает теплом разогретой духовки и сочными ароматами запеченной курицы. Тетя Лариса бойко нарезает салат, одновременно умудряясь домывать освободившуюся после готовки посуду. Мама сидит за небольшим столиком у стены с меланхоличным видом. Перед ней маленькая бутылка армянского коньяка, крохотная фарфоровая чашка кофе и раскрытый старинный альбом с фотографиями. Разглядывать кадры из своей юности по вечерам – их с тетей Ларисой любимое занятие.
– Мам, коньяк на ночь? У тебя же давление! – цокнув, напоминаю.
Мама вскидывает аккуратный, тонкий, аристократичный подбородок и, повернув ко мне голову так словно сделала великое одолжение, произносит:
– Врачи уверяют, что пятьдесят граммов коньяка за ужином – не только полезно, но и мало.
Теть Лариса взрывается хохотом. Мама, утонченно взяв рюмку двумя пальцами, допивает остатки коньяка, после чего пригубляет из чашки с кофе.
Я морщусь.
– Мам, коньяк проблем не решит, – все же настаиваю на своем.
– Молоко, знаешь ли, тоже! – вставляет тёть Лара. – Коньяк хотя бы старается…
Теперь хохочет мама, а через секунду мои «девочки», отбив друг другу «пять», утирают слезы от смеха.
Я закатываю глаза. Они невозможные – эти «девочки».
– Садись, – командует крестная, поставив передо мной тарелку, – и рассказывай, как сходила.
– А куда ты ходила? – интересуется мама. Мы с тетей Ларисой о моем собеседовании пока не докладывали, решив не внушать ей лишних надежд понапрасну. У мамы и без того «нервы». – На свидание?
Ну, можно и так сказать. На свидание с прошлым.
Медленно опускаюсь на стул. Взгляды мамы и крестной прожигают мое лицо до ощущения физического дискомфорта.
– Мам, я была на собеседовании. Одному из учеников тети Ларисы срочно нужна няня, – сообщаю, наблюдая, как у мамы тонкие брови театрально ползут вверх по лбу, а рука тянется налить еще рюмку. Отставляю от нее коньяк и пододвигаю блюдце с лимоном. Молча берет и, даже не скривившись, начинает жевать в ожидании продолжения.
– В общем, – перевожу взгляд на крестную, а потом опускаю, – Михаил взял меня на работу с завтрашнего дня. По будням с шести до девяти, – начинаю сухо излагать факты, разглаживая скатерть перед собой и стараясь избегать любопытных, сверлящих меня глаз. – Придется в срочном порядке перекраивать расписание в Центре. Мне не очень такое подходит. Об этом я сказала Михаилу, но, кажется, тетя Лариса была очень убедительна в просьбе меня нанять, – не сдержав иронии, снова кошусь на крестную.
А та и не думает отрицать!
– Что-то мало часов, – фыркает она, – надо было и от продленки его отговорить, – хмурится обеспокоенно. – И сколько ж предложил, Иночка? Копейки? Если пожадничал, так я еще с ним поговорю! – воинственно задирает подбородок.
– Нет, не надо! – выпаливаю, испугавшись подобной перспективы. – Много предложил! Очень много! Девяносто тысяч!
На кухне повисает гробовая тишина. У тети Ларисы и мамы синхронно отъезжают челюсти.
После пары секунд пронзительного молчания мои «девочки» оживают одновременно.
– Слава Зайцев! – поднимает руки кверху крестная.
– Есть Боженька, есть! – шепчет, крестясь, мама. В ее глазах уже появился проблеск надежды с тарифом «девяносто», и я понимаю, что теперь точно обратной дороги нет, и мне придется согласиться.
Мы с мамой фактически бездомные. И предложенные Михаилом деньги – отличное подспорье, потому что на судебные разбирательства отдали последние трусы.
– Мог бы и до сотки догнать. Что десятку-то зажал… – ворчит тетя Лариса.
– Девяносто тысяч… – качает головой мама. – Такие деньжищи за три часа! Лара, а он не обманет? – тревожится она, обращаясь к подруге. – А то ж помню этого полковника ФСБ по телефону. Тот тоже по голосу такой представительный мужчина был, такой… ой, не могу, – всхлипнув, отмахивается. Протягиваю руку и ловлю мамину влажную ладонь, поддерживая, как могу. – И как убедительно говорил! Государство о вас заботится, Раиса Робертовна! В течение суток квартиру срочно продаете – и всё на депозит… Мы вас по телефону подробно проконсультируем… – причитает.
– Рая! – тормозит маму крестная. – Ну что ты такое говоришь? – всплескивает она руками. – Как он обманет, если его сын со мной каждый день по восемь часов! Так что всё плохое забываем! И радуемся, девочки! Радуемся!
– Между прочим, его сын мне не рад, – признаюсь, не разделяя их восторгов. —Когда Михаил нас знакомил, Слава выкрикнул, что хочет к маме и никто ему не нужен, а потом убежал. Теть Ларис, что у них там в семье происходит? Вы говорили, что нет матери. А она, выходит, есть? Михаил его, случаем, не похитил?!
– Что ты! Избави бог! Было бы разбирательство, мы бы знали. Насколько мне известно, Иночка, мать есть, и сын жил с ней до недавнего времени, но Михаил его забрал. По какой причине – он особо не распространялся. Не знаю, что у них там… Но нам-то какое дело, да? Лишь бы платил, – теть Лара подходит сзади, обнимает меня за плечи и целует в макушку. – Все хорошо будет. Вот чует мое сердце.
Обнимаю ее руки в ответ. Настоящая фея-крестная…
9. День первый
Афина
Я стараюсь никогда не опаздывать. Если в запасе менее пятнадцати минут, я начинаю нервничать и метаться внутри себя. Это ощущение ужасное, и я стараюсь не доводить до него.
Сегодня сумасшедший снегопад. Просто катастрофический. Оттого на дорогах страшные пробки. Особенно сейчас – в час-пик.
Меня ждут к семи. До этого времени десять минут, а значит, я опаздываю, потому что мой автобус, на котором приехала, попал в километровый затор.
Глядя на светофор, отсчитываю про себя последние секунды, и как только загорается зеленый для пешеходов, срываюсь со всех ног с учетом того, что эти самые ноги меня не несут. Это очень странное состояние – когда ответственность и смятение между собой спорят.
Под ногами хлюпает жижа, в наушниках звучит Банда «Ты нужна мне», пока перебегаю дорогу.
Миша позвонил мне сегодня в десять утра. Увидев его имя на экране телефона, я чуть со стула не упала. Я записала его как Михаил. Семь лет назад в моем телефонном справочнике так и не появилось его имени… Семь лет назад он взял номер моего телефона и ни разу им не воспользовался. Он взял его в последнюю ночь перед тем, как исчезнуть. Видимо, из вежливости, ведь странно переспать с человеком и так и не поинтересоваться хоть какими-то его личными данными.
Впрочем, я тоже мало чем интересовалась, но я была по уши влюблена и наивно уверена, что у нас еще будет время все обсудить и узнать друг о друге. Я была очень глупой в свои девятнадцать.
Сейчас в моем телефоне есть его номер, и от этого приобретения я не испытываю порхания бабочек в животе. Семь лет назад эти бабочки, заполучив номер мужчины, с которым я по наивной глупости нарисовала себе будущее с тремя детьми и собакой, повзрывались бы как бомбочки с разноцветной краской.
Мы с моим потенциальным работодателем договорились, что встретимся сегодня у него дома в семь и продолжим знакомство с ребенком. Миша заверил, что все уладил. Меньше всего мне хочется стать для его сына чем-то вроде ошейника.
Я плохо спала ночью. Точнее я уснула под утро, когда пора было вставать. Крутилась в раскладном кресле волчком, словно меня кто-то кусал. Меня кусали мысли, щипали воспоминания и изводили сомнения. Совершенно точно мне будет сложно работать даже с учетом того, что Миша меня не узнал. Мне все равно будет сложно пересекаться с ним, а это неминуемо.
Мне было бы легче, если бы семь лет назад Миша просто исчез, если бы я стала его мимолетным развлечением. А теперь, когда знаю, что мой первый мужчина растил сына и обманывал жену, мне омерзительно от самой себя.
Перебежав дорогу, поднимаю лицо. Ловлю им тяжелые, жирные снежинки.
Указанная в сброшенном Мишей адресе многоэтажка возвышается над другими домами в округе. Этот ЖК построили не так давно, он почти что местная достопримечательность, и я любуюсь подсветкой высотки, едва не поскользнувшись. Я не удивлена, что Миша живет здесь. И так понятно, что он может позволить себе роскошную квартиру,
Банда в плейлисте сменилась на энергичную «Он тебя целует» Руки Вверх, и припустив под нее в шаге, устремляюсь к калитке в заборе, которым обнесен жилой комплекс. Оказываюсь во дворе спустя пару минут сканирования уровня «Пентагон», потом активно верчу головой по сторонам, пытаясь разобраться в нумерации корпусов, и когда нахожу второй, прохожу жесткий фейс-контроль еще и там, прежде чем попадаю в подъезд.
Обиваю от налипшего снега ботинки. Снимаю рукавички и прячу их в карманах шубы. Господи, боже мой… Я могла бы здесь жить. Честное слово, прямо в холле подъезда. Спать на диванчике, который выглядит гораздо удобней, чем скрипящее при каждом движении раскладное кресло.
Роскошь сочится буквально с каждой люстры, с каждого светильника. Отскакивает от глянцевой плитки на полу, в которой вижу свое взболтанное отражение, – настолько он чистый. Стерильный.
Подняв лицо, разглядываю потолок в подъезде как выползшая из леса.
Если продать все эти люстры, можно было бы расплатиться с адвокатом.
Миша сказал, что они живут на двенадцатом этаже, я оказываюсь на нем, моргнуть не успев.
На площадке, как в люксовой гостинице, – множество дверей, но я четко следую указателю-табличке и нужную квартиру нахожу в два счета.
Мнусь под дверью, занеся руку к дверному звонку.
Потом осматриваю себя, поправляю шубу, снимаю розовую шапку.
Я волнуюсь, и мои ладони влажные. У меня был опыт репетиторства на дому, но отец моего ученика не был моим бывшим мужчиной. И думая о том, что сейчас увижу Мишу, я чувствую спицу в позвоночнике, не дающую легкости моей спине.
Набрав в легкие воздуха, выжимаю звонок.
Мне открывают через пару секунд. Это Миша, и при виде его мое сердце подскакивает, ведь на нем темно-зеленая футболка и серые спортивные штаны. Он выглядит… Он выглядит как мужчина, а не отец ребенка, к которому я пришла в качестве няни.
Я замечаю красивые мужские руки, испещренные тугими венами и покрытые золотистыми волосками, тень легкой небритости, выступившей к вечеру на лице, по-домашнему взъерошенные более длинные русые волосы на макушке, широкую грудную клетку, обтянутую футболкой, и… Мои щеки вспыхивают, а глаза судорожно взлетают выше, когда добираюсь взглядом до очертания проглядывающей выпуклости в паху. И кто эти трикотажные штаны только придумал?!
– Добрый вечер. Проходите, – произносит Михаил ровно, когда как я начинаю усиленно потеть под шубой.
– Здравствуйте. Спасибо, – опустив глаза в пол, вхожу в прихожую, залитую ярким светом. Она просторная – всё, что удается разобрать моему поплывшему мозгу, потому что он сконцентрирован на совсем другой информации, которую ему передают глаза. Я смотрю на босые стопы Миши. Он босиком, и это почему-то кажется чем-то интимным на грани пристойности.
Отрываю взгляд и начинаю метаться в поисках того, на что можно было бы приткнуть сумку.
– Давайте подержу, – предлагает Миша, словно читая мои мысли, в которых секундой ранее я нашла в его стопах нечто будоражащее.
– Спасибо, – вручаю ему сумку и начинаю расстегивать деревянными пальцами шубу, которая спустя пару секунд тоже оказывается в мужских руках.
Расшнуровав ботинки, выпрямляюсь, и когда поднимаю лицо, замечаю Мишин взгляд на своих волосах. Быстрый, молниеносный, но я успеваю его заметить, как и на мгновение поднятый вверх уголок губ.
Тянусь за шубой и сумкой.
– Я уберу, – сообщает Михаил, вернув мне сумку. Шубу отправляет в шкаф.
Я нервничаю. Даже дышу через раз. Стараюсь не крутить головой по сторонам, чтобы не выглядеть дикаркой, но мне страшно любопытно.
Наши взгляды встречаются. На мгновение, потому что свой я сразу отвожу, а Мишин сползает с моего лица по шее и изучает свитер в желто-черную полоску, юбку и колготки. Они черные в желтый горох.
– А где Слава?
– Он сейчас выйдет, – отвечает хозяин квартиры.
– Хорошо, – киваю. – Можно… помыть руки? – интересуюсь смущенно.
– Ванная в вашем распоряжении. Направо… – Миша кивает за плечо.
Поблагодарив, опускаю глаза, глядя себе под ноги, и иду в указанном направлении.
Не сразу нахожу выключатель. Потому что его нет, свет зажигается автоматически, когда вхожу. Закрываю за собой дверь и позволяю себе выдохнуть, плечам упасть, а спице в позвоночнике стать гибкой проволокой.
Ванная тоже просторная. Настолько, что смогла бы составить конкуренцию нашей с мамой квартире. Скольжу взглядом по стенам, подмечая детали – на раковине стаканчик с двумя зубными щетками, на крышке переполненной корзины для белья поверх навалена еще гора скомканной, не вывернутой одежды, хотя кафель и сантехника ослепляют своей чистотой. Около душевой лужа… На крючке два белых банных полотенца. Ничего уютного. Исключительно по-мужски, а я бы на пол у душевой постелила бы разноцветный коврик, а полотенца были бы у меня яркими и мягкими, как облака.
Подхожу к раковине. Уперевшись глазами в зеркало, запинаюсь об отражение. Бросаю сумку на пол рядом с собой и стремглав открываю кран. Смачиваю ладони и пытаюсь пригладить наэлектризованные торчащие во все стороны волосы. Меня будто грозой шибануло. Ужас! Я что, в таком виде перед Мишей предстала? Поэтому он так выразительно на мои волосы смотрел? Позор!
Сердце со стыдом частит. Щеки краснеют.
Привожу себя в более-менее оптимальный вид, мою руки.
Выхожу из ванной и буквально славливаю кратковременный инфаркт. Стоя у противоположной стены, на меня смотрит Слава. Из-под сдвинутых к центру лба бровей.
– Привет, – произношу, натянуто улыбаясь. Сердце обещает выпрыгнуть из груди – я нас настолько испугалась.
– Здравствуйте, – бормочет он. – Моя комната там, – подняв руку, он указывает на дверь в конце коридора.
– Здорово, – выдавливаю из себя.
Судя по всему, Мише действительно удалось договориться с сыном. Меня хотя бы не игнорируют и со мной даже поздоровались.
Иду за Вячеславом. В прихожей Миши уже нет. Вероятно, с этого момента началась моя работа, хоть я и думала, что для начала мы все же пообщаемся втроем, обсудим кое-какие моменты.
