На мгновение мне даже кажется, что я не успела, и… все. Но потом замок щелкает, и дверь медленно, со скрипом открывается. Передо мной картина, достойная кисти художника: каминная решетка валяется на полу, кочерга отлетела в угол.
А посреди комнаты свет моего фонаря выхватывает из темноты две фигуры, и я не знаю, какая из них притягивает мой взгляд сильнее. Енот, почти сливающийся с черным облаком пыли, от которого пахнет копотью, гарью и мокрой шерстью.. Только глаза отражают свет эфиролитовой лампы.
Или Кайан…
В расстегнутой рубашке, снова босой, с растрепанными волосами, а на его лице... На его идеальном, аристократично бледном лице, прямо поперек лба и переносицы, красуется жирная полоса сажи. От него исходит резкий, терпкий запах адреналина и гнева, который перебивает даже запах гари. А в глазах плещется смесь боли, едва сдерживаемой ярости и… чего-то еще, когда он окидывает меня взглядом с головы до ног.
Точно. Я же в сорочке. К счастью, плотной.
Если енота превратят в воротник — он виноват сам, но я хотя бы попытаюсь.
— Апчхи! — снова выдает Бродяга и виновато прикрывает нос лапами.
— Решили? — вкрадчиво переспрашивает шадхар.
Голос у него тихий, чуть хриплый, отзывающийся вибрацией в теле и отвлекающий все мысли на себя. Кайан прислоняется спиной к столбику кровати, как будто ему тяжело стоять. Но весь его вид просто кричит о том, что “он сильный и контролирует ситуацию”. Что-то ведь не то…
— Что? — переспрашиваю я.
— Вопрос чьей жизни перед нами стоит, — отвечает он.
— Да ладно, отпустите его. Вы же видите, он сам пострадал от своих действий. Может, это хотя бы он задумается, что стоит делать, а что — нет, — я улыбаюсь шадхару и перевожу взгляд на енота. — Бродяга, ты идиот.
— Я?! Идиот! — возмущается зверек, всплескивая лапами и раскидывая по сторонам сажу. — Я законный жилец! Я пришел возвращать свою собственность!
— Какую собственность? — усмехается Кайан, глядя на чумазое чудовище. — Камин?
— Комнату! И кровать! — тычет черным пальцем в сторону кровати Бродяга. — Я тут первый был, а ты меня выгнал!
Шадхар отталкивается от столбика и делает предупрежающий шаг к еноту.
— Бродяга! Ты с дуба рухнул? — шикаю я на наглого зверька.
— А что я? — продолжает с праведным гневом в голосе енот. — Он же поставил защиту на дверь. И даже на окно! Мне оставалась только крыша.
Кайан прикрывает глаза, трет пальцами переносицу и шумно выдыхает сквозь зубы.
— Неара Торн, заберите уже своего мохнатого идиота и покиньте мою комнату, — тихо, с нотой усталости произносит он. — Иначе я вынесу ему приговор за нападение на шадхара при исполнении и сразу же приведу его в исполнение.
Енот аж закашливается:
— Я не нападал! — он пятится к камину. — Я… Застрял! Вообще у вас тут дымоходы забитые! Вот!
Он лапками нащупывает что-то на полу и торжественно поднимает вверх кулек. Грязная обмотанная вокруг этого “чего-то” тряпка сползает, и оттуда появляется слабый сиреневатый свет. И вместе с эти в воздух врывается новый, совершенно чужеродный запах — сладковатый, как запах старинных чернил, и резко-свежий озона.
Шадхар меняется мгновенно. Во всем его теле появляется напряжение хищника, готового кинуться на жертву.
— Что это? — медленно, с физически ощутимой угрозой произносит он.
— Там был выступающий кирпичик, — отвечает Бродяга. — Из-за него я не мог пролезть. Я подковырнул когтем, он и вывалился. Я следом за ним…
Бормотание енота становится все тише, когда он сам смотрит на кулек и понимает, что у него в лапе.
Эфиролиты.
Глава 16
Время застывает. В груди разливается холодная пустота — только сейчас доходит, чем это всё может мне грозить. Бродяга, учуяв перемену, бросает эфиролиты. Камни с глухим стуком катятся по полу, а пушистый диверсант уже вжимается в мои лодыжки. В расширенных зрачках Кайана сиреневый свет кристаллов тонет, как в двух бездонных колодцах.
На лице шадхара появляется ледяная маска ищейки, идущей по следу. Только инстинкт, только цель. Любыми способами.
Он переводит взгляд с эфиролитов на меня, и я от неожиданности делаю шаг назад. Спина упирается в холодное дерево косяка, Бродяга прижимается к моим ногам.
Горло перехватывает спазмом, но я заставляю себя дышать ровнее.
Бежать? Глупо. С ним как с хищником нельзя показывать страх. Только получится ли у меня?
— Эфиролиты, — произносит вслух шадхар, его голос низкий, хриплый. — Дикие.
Он делает всего два шага ко мне, но оказывается слишком близко. Я вижу, как пульсирует жила на его шее, как сжимаются кулаки. Вижу, ободок вокруг его зрачка, который сейчас полыхает серебром.
Пальцы, вцепившиеся в ножку лампы, немеют и становятся чужими.
— В камине. Моей комнаты. Вы хоть понимаете, что это может значить для вас, неара Торн?
Понимаю, но очень смутно. Но и сдаваться я не собираюсь.
— Если бы я знала, что они там есть, — произношу я, но голос предательски дрожит, — разве позволила бы этому пушистому недоразумению соваться туда?
Еще один шаг, и я понимаю, что моя сорочка слишком тонкая. Я всей кожей чувствую холод в комнате и жар тела Кайана. Вижу каждую капельку пота на его ключицах, каждую крупицу сажи на обнаженной груди. В нос бьет его запах — терпкая хвоя и резкий, острый привкус металла.
Кайан останавливается почти вплотную ко мне, поднимает руку и всего лишь щелкает пальцами, а камни оказываются в его ладони. Его лицо на миг искажает судорога, губы плотно сжимаются.
Я вижу, как боль от контакта с диким эфиром волной проходит по его телу, но он лишь сильнее впивается пальцами в кристаллы, загоняя стон внутрь. Успеваю даже восхититься его железной волей.
— Глупость вашего питомца, конечно, не знает границ, — произносит Кайан, чуть склоняясь ко мне так, что теперь его дыхание обжигает мою кожу. — Но это же вы были против того, чтобы я ночевал в этой комнате. Не из-за этого ли подарка в камине?
— Не поэтому, — отвечаю я, не отстраняясь, не отводя взгляда. Прямо нос к носу с шадхаром. — Всего лишь хотела, чтобы вы спали в более-менее обжитой комнате.
— Вы пахнете страхом, — произносит он. — И… летними луговыми травами.
На его висках испарина, а под глазами даже в скудном освещении заметны тени. Он мне угрожает, он меня обвиняет, но…
— Шадхар, у вас болит голова? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.
Он резко отстраняется, словно я попала в его уязвимое место. Значит, точно болит. И это его мучает.
— Эфиролиты были найдены в вашем камине, — он отходит к камину, поднимает ткань и снова обматывает камни. — Да еще и в экранирующей материи: не удивительно, что я их не почувствовал. По закону — это ваша ответственность. Но я если я приобщу это к делу, оправдаться вам будет очень сложно.
Этим он как будто ставит меня на самый край пропасти, и только от него зависит, упаду ли я в нее.
Кайан больше не смотрит на меня. Он стягивает с себя рубашку, обнажая идеальный рельеф спины, и швыряет ее на спинку кресла.
— Вон отсюда, неара Торн. Оба. И если этот мохнатый диверсант еще раз приблизится к моей комнате, я сделаю из него чучело. Без предупреждения.
Я хватаю Бродягу за шкирку — вымажусь от него только так. Спешно выхожу из комнаты. И только уже в дверях, чувствуя безопасность порога, бросаю через плечо:
— Спокойной ночи, шадхар. Надеюсь, теперь вам будет спаться… спокойнее. И… вытрите лицо. Вы похожи на трубочиста.
Дверь захлопывается перед моим носом с сухим магическим щелчком. И я так и не понимаю, за кем осталось последнее слово.
— Эй, мне так не нравится! — верещит енот, пытаясь вырваться из моей хватки.
Наверное, он мог бы и магически это сделать: просто исчезнуть — и все. Но, наверное, совесть не позволяет. Если она у него, конечно, есть.
— А мне не нравится, когда меня подставляют, — цежу я, закрывая дверь в свою комнату. — Какого… Зачем ты туда полез, Бродяга?
Расцепляю пальцы, и упитанное тело енота шлепается на пол. Он обиженно трет ушибленное место:
— Я отстаиваю свое! — ворчит зверек.
— Ты не отстаиваешь, ты нарываешься, меховое недоразумение!
У меня внутри все кипит от возмущения, и в то же время начинает накатывать слабость после всплеска адреналина. Енот начинает медленно перемещаться к кровати, зная, что я не в том настроении, чтобы с радостью его там приютить.
— Даже не вздумай! — останавливаю его и едва удерживаюсь от того, чтобы не поймать за хвост. — Пока не отмоешься, чтобы даже не думал приближаться к моей постели.
Я вздыхаю, все же стаскиваю со спинки кровати свою шаль и, крепко завязав ее на себе, добываю в кухне тазик и кувшин с водой. Ставлю его у камина — все же там теплее будет, вода и так не кипяток. Сама ложусь спать — с меня достаточно приключений и нервотрепки.
Утро встречает солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели между ставнями, и теплом енота в ногах. Зверек спит, зарывшись в одеяла с головой, и только кончик полосатого хвоста торчит наружу. Все же ему хватило мозгов и совести не забираться в кровать грязным или мокрым. Но я все равно на него обижена.
Камин давно погас, даже угли почти не тлеют, поэтому вылезать из-под одеял не спешу. Даю себе несколько минут, чтобы собраться с мыслями.
Эфиролиты в камине. В специальной материи. Значит, не просто так прятались — с гарантией, чтобы не нашли даже арканы, которые магию за версту учуять могут. А, значит, это не для того, чтобы подставить меня. Отчим хотел сохранить их для себя.
Это его доля с контрабанды, или он своровал? Тогда не удивительно, что Крауг так рвался в поместье. А у меня могут быть дополнительные проблемы еще и с тем, кто участвует в схеме контрабанды. Черт.
Заставляю себя встать, за что получаю недовольный взгляд енота. Игнорирую — из-за него я вообще полночи не спала. Быстро умываюсь оставшейся ледяной водой из кувшина — бодрит лучше любого кофе — и натягиваю свое рабочее платье. Шерсть колется, зато греет.
На кухне уже кипит жизнь. Причем в прямом смысле: в котле что-то булькает, на плите в сковороде что-то шкварчит, пахнет тушеной капустой и какой-то кашей.
Марта сидит за столом и чистит картофель. Она выглядит уставшей, видно, что рукой двигать больно, но и экономка — не неженка: морщится, но упорно продолжает. Хорошо, что наложили повязку, а то бы терлось сейчас о шерсть платья, пузыри бы гарантированно лопнули.
— Доброе утро, — я вхожу и присаживаюсь рядом. — Как рука?
— Терпимо, Элис. Благодаря вам. — Мы договорились, что она продолжит так обращаться ко мне. — Жжет меньше.
— Давай посмотрю.
Я забираю нож из руки Марты и расстегиваю манжет, аккуратно закатывая рукав. Экономка не сопротивляется, доверяет. И это радует.
Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.
— Вы делаете все так уверенно... Словно всю жизнь этим занимались.
Пожимаю плечами и с улыбкой смотрю на экономку.
— Не совсем. Но кое-что в этом соображаю.
Возвращаюсь к руке Марты. Повязка на месте. Я приподнимаю край, заглядывая под нее. Воспаления нет, волдыри опали, не лопнув. Отлично.
— Сегодня постараюсь сделаю мазь из ледяного шипа, — говорю я. — Это должно облегчить боль и ускорить заживление. А сейчас я тебе помогу. Возражения не принимаются!
Я беру холодную, влажную картофелину. Земля забивается под ногти, вода из миски леденит пальцы, но это незатейливое дело успокаивает. Монотонный стук ножа, плеск воды, запах сырой земли.
— Шадхар уже позавтракал? — спрашиваю я, стараясь сделать вид, будто просто интересуюсь.
— Он встал еще до рассвета и ушел, — отвечает Марта.
— Не сказал, когда вернется?
Последняя картофелина с бульком улетает в миску, и я отхожу к раковине мыть руки. Экономка качает головой, а я позволяю себе понадеяться, что дракон решит погулять подольше.
В кухню через вторую дверь вваливается Бенджи с охапкой дров. От него пахнет морозом, свежими опилками и рабочим потом.
— О, неара Элис! — он как будто немного смущается, даже краснеет — или, может, это из-за мороза? — и сгружает дрова у входа в специальный короб.
— Доброе утро, Бенджи, — отвечаю ему с улыбкой. — Мне сегодня будет очень нужна твоя помощь.
— Я готов! Хоть горы двигать! — он отряхивает щепки с куртки.
Потом мнется у порога, стаскивает с себя шапку, засовывая в карман. А потом делает три огромных шага ко мне и лезет рукой за шиворот, доставая оттуда красивый красный цветок с серебристыми прожилками. Он протягивает его мне с такой надеждой и искренностью в глазах, что я не могу не взять.
Когда наши пальцы случайно соприкасаются, он краснеет пуще прежнего. И именно в этот момент открывается дверь, и в кухню входит шадхар.
Глава 17
Вместе с Кайаном в кухню словно врывается зимний сквозняк — колючий, пахнущий хвоей и мокрой корой. От него веет таким холодом, что кажется, будто это сам шадхар — воплощение севера, хотя я слишком хорошо помню, насколько он на самом деле горячий. И я сейчас всего лишь про температуру тела.
Марта беззвучно тяжело вздыхает и качает головой, помешивая щипящую на сковороде зажарку.
Бенджи вздрагивает, замирает и нервно сглатывает, замечая, как на него смотрит Кайан. Недобро. Тяжело. Рука парня с цветком застывает в воздухе.
Шадхар тоже не двигается и молчит. Да ему и не надо, потому что его поза — хищный наклон головы, ледяной блеск глаз исподлобья — говорит гораздо больше, чем могли бы сказать слова.
Его взгляд проходится по моей руке, по зажатому в ней цветку, и наконец останавливается на лице Бенджи. Парнишка бледнеет.
Да что себе этот шадхар вообще позволяет? Если у него со вчерашнего дня не прошла голова, это не повод выжигать здесь всё живое.
