Я кивнул Шульгину.
– Уведи его, Коля.
Тот уже привстал, но вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:
– Макс, ну ты обурел совсем! Я вообще-то твой начальник. Сам его уводи.
– А, ну да… точно… – кивнул я, вспомнив, что чисто формально так оно и есть. – Уведу.
Благополучно упаковав задержанного в изолятор, я направился к Оксане.
– Привет, – сказал я, входя. – И тебя, значит, всё-таки на работу выдернули, да? В выходной день.
– Ну, мой мужчина работает, и я не прочь, – улыбнулась она. Подошла, чуть выгнулась, будто мурлыкнула, прижалась ко мне, обняла.
Мы уже почти поцеловались, когда дверь распахнулась. В проёме появилось ошарашенное лицо криминалиста Корюшкина.
– Ой, простите! – воскликнул он, отпрянул и захлопнул дверь.
– Твою барана за ногу! – рявкнула Кобра. – Тебя стучаться не учили?!
– Тук-тук! – крикнул из-за двери Корюшкин. – Можно?
– Можно, если осторожно! – буркнула Кобра, садясь в своё начальственное кресло.
Корюшкин неуверенно зашел обратно.
– Что хотел? – спросила она, бросив на него тяжёлый взгляд.
– Ну, это… вот мы с места происшествия приехали, по трупу-то, по Сагаде Елене… – бормотал Корюшкин, переминаясь с ноги на ногу, будто оправдываясь. – Вот хотел доложиться.
– Ну, так докладывай, – сказала Оксана.
Корюшкин хитро покосился на меня, потом на Оксану, потом снова на меня.
– Ты что лыбишься? – нахмурилась Кобра. – Толстый, давай уже говори!
– Что это я толстый?! – возмутился он. – Я вообще-то бегаю каждый день. Вон, Макс меня приучил. Я же похудел! Ну, Макс, скажи же, я теперь не толстый? Да?
– Да не толстый ты, не толстый, – отмахнулась Оксана. – Это я так, по привычке. Не Стройным же тебя звать? Говори уже.
– Ну, как сказала судмедэксперт Скляр, – начал он, будто читал лекцию, – смерть наступила от отравления предположительно, предварительно, цианидами. Но вскрытие и биохимия дадут точный результат.
– Время смерти? – спросил я.
– Ну… где-то несколько часов назад.
– Дай угадаю… Опять же, вскрытие покажет точно, – проворчала Кобра. – А ты для чего туда ездил вообще? Ничего конкретного сказать не можешь.
– Ну, Оксана Геннадьевна, я же вообще-то не медик, я криминалист, – пробормотал Корюшкин.
– Да знаю я, кто ты, – усмехнулась она. – Что там ещё? Следы борьбы, чего-то необычного?
– Нет, ничего, – пожал он плечами. – Один бокал был с коньяком, она из него пила. Бутылка коньяка одна. Коньяк изъяли на экспертизу. Ну и бокал. Паук направит её химикам в область, проверят состав. Следов взлома на замке нет. Она сама впустила убийцу… или ключом открыли.
– Ладно, Ваня, спасибо, – сказала Оксана уже мягче. – Всё, иди работай.
Корюшкин, проходя к двери, задержался у зеркала, посмотрел на себя сбоку.
– Что ты там пялишься? – крикнула Кобра. – Да не толстый ты, не толстый! Чисто Ален Делон!
Корюшкин сконфуженно улыбнулся, втянул голову в плечи и поспешил убраться из кабинета.
Оксана покрутилась на кресле, потом вскочила, подошла ко мне.
– Блин, – сказала она, – такой поцелуй испортил…
Её руки обвили мою шею, я притянул её к себе, и мы уже почти поцеловались, как дверь снова распахнулась, и в кабинет ввалился Мордюков.
Глава 3
– А, извините, – на автомате шагнул назад Семён Алексеевич. – Я позже зайду.
Он уже почти прикрыл дверь, потом вдруг опомнился, рывком распахнул её и воскликнул:
– Твою дивизию! Вообще-то я начальник! Вы что тут устроили? Вертеп!
– Рабочие моменты согласовываем, – спокойно ответил я.
Семён Алексеевич ухмыльнулся. Мы с Оксаной уже успели отодвинуться друг от друга на деловое расстояние.
– Согласовывают они, как же! – пробурчал он. – Лобызаются среди рабочего дня!
– Да вы что, Семён Алексеевич, не было такого, – покачал я головой. – И к тому же сегодня выходной.
– Я своими глазами видел! – возмутился он. – А ты, Оксана Геннадьевна… чему молодежь учишь?..
– Семён Алексеевич, да вы что, – выдохнула Кобра. – Вы про что вообще?
– В смысле, про что? – нахмурился он. – Ну вы это… сейчас того… разве нет? Я же видел.
– Да нет, – сказали мы почти хором, честными глазами глядя ему в лицо.
– Вы как себя чувствуете, Семён Алексеевич? – заботливо спросила Оксана.
Он вздохнул, потрогал лоб, всё-таки заходя в кабинет:
– Да что-то давление с утра шалит… Вот и мерещится всякое.
– А что вам померещилось-то? – спросил я.
– Да ерунда, – махнул он рукой. – Хотя… вы бы, признаться, были бы неплохой, э-э… смотрелись… – он оборвал мысль на полуслове. – Ладно, не заморачивайтесь. Показалось и показалось.
– Ну и ладно, – улыбнулась Оксана. – Выпейте что-нибудь от давления. Идите домой, отдыхайте. Мы справимся. Сегодня, как-никак, выходной день. Что вы приехали-то?
– Да какой там выходной, – буркнул он. – У меня годовой отчёт горит. ИЦ никак растележиться не могут, карточки все подбить надо, следствие форму № 1 не выставляет вовремя… Всё надо контролировать. Самому, етишкин пень.
– Всю работу не переделать, Семён Алексеевич, – сказал я. – Сами знаете, это как горизонт – понятие недостижимое. Езжайте домой, отдыхайте.
– А и правда, – хмыкнул он. – Идёт всё в корень. Здоровье дороже.
Он развернулся, пошёл было к двери, но у самого выхода снова остановился.
– О! Я что приходил-то. Совсем вы меня задурили! – он обернулся, прищурился, опять вспомнил другое, перескочив на новую мысль. – Слушайте, а может, ни хрена мне это не показалось, а? Дурите меня!
Мы молчали, только хитро улыбались.
– Ай, ладно, ваше дело, – махнул рукой Семён Алексеевич, но уходить передумал.
Вернулся, плюхнулся на диван и сказал:
– Там это… задержали Речкина Тимофея Олеговича. Адвокат его приходил.
– Ну так его на месте убийства ещё задержали, – ответил я. – Вернее, он пытался смыться. В окно сиганул. Я ж рапорт писал подробный.
– Ну, так-то да, – кивнул Мордюков. – Дело на контроле у генерала, причина смерти неясна была, Елены этой батьковны, поэтому сделали всё быстро – эти анализы-шманализы…
Он полез в карман, достал какой-то исписанный стикер с загнувшимися краешками и протянул мне.
– Звонили мне уже из бюро СМЭ. Значит, причина смерти – отравление цианидами. В коньяке был яд. Время смерти на момент обнаружения трупа пять-десять часов. Он там терся, получается эти пять-десять часов? На месте убийства? А зачем? Не бьётся у нас ничего.
Он вздохнул, поднялся с дивана.
– Короче, отпускайте его под подписку о невыезде. Пусть следак оформит. Никуда он не денется. Речкин – человек уважаемый, бизнесмен. Нигде не замечен.
– Что это вы так адвоката испугались, Семён Алексеевич? – прищурилась Кобра.
– Чего это я испугался? – сразу вскинулся Мордюков. – Ничего я не испугался! Он просто, так-то, прав. Оснований у нас нет его держать. Он не отрицает, что сожительствовал с этой Еленой Сагадой. В тот день он не ночевал, был в командировке. Есть подтверждение, что действительно в другом городе, в гостинице. Адвокат уже всё это накопал. Чеки, отметки.
Он шумно выдохнул и добавил:
– Короче, за вас всю работу адвокат сделал. Вот вы сидите тут в кабинете безвылазно, целуетесь, чай и кофе попиваете, а я вот за вас всё должен разгребать.
Мордюков направился к выходу и на ходу проворчал:
– Работайте, давайте!
Дошёл до двери, хлопнул себя по лбу, развернулся и воскликнул:
– А, ещё вспомнил! Что там по массовому отравлению угарным газом?
– Работаем, Семён Алексеевич, – в голос ответили мы с Оксаной. – Работаем.
– Давайте-давайте, работайте, – пробубнил он. – Мне вечером генералу докладывать. Вот не сидится же ему дома, и по субботам тоже на работу прётся. Вот из-за него и я тут торчу, блин. А вдруг позвонит, а вдруг спросит…
Он махнул рукой, буркнул что-то себе под нос и, наконец, вышел.
Не успел он закрыть дверь, как та снова распахнулась, и на пороге появился новый гость – на сей раз Шульгин.
– Разрешите? – спросил он, но почему-то смотрел не на Оксану, хозяйку кабинета, а на меня.
– Заходи, – сказала Кобра.
Я молча кивнул, подтверждая.
Шульгин вошёл, плюхнулся на диван и выдохнул:
– Фух, блин… я тут пробил этого нашего главного поэта.
– Ну? – насторожилась Оксана.
– Он, оказывается, у нас в дурке лежал, в стационаре. Прикиньте, чё! Стихоплет, блин.
– Как – в дурке? – выдохнули мы почти одновременно.
– А вот так, – сказал Коля и вытащил из кармана своего модного вельветового пиджака свёрнутую распечатку. Протянул её нам.
Я развернул лист, пробежал глазами.
– Ага, лечился… – произнёс я. – Действительно.
– Угу, – кивнул Шульгин. – От параноидального расстройства личности. Там в выписке написано – мания преследования, вспышки агрессии, навязчивые идеи. А теперь, значит, поэт. Мертвого клуба. Ничего так шарики скачут, прямо бабл-ти. Хе.
– Ну что ж, – задумчиво сказала Оксана. – В принципе, интересная карьера.
– Ага, – хмыкнул Шульгин. – Был пациентом психушки – стал творцом. Ну а что, даже не феномен. Многие поэты ж поехавшие были. Байрон, Бодлер, Гюго… ой, нет, тот не сам, там дочка ку-ку, и этот… Верлен вообще в Рембо стрелял, такой пылкий был перец. А Сильвия Плат? Ей ещё и обязательно красиво помереть хотелось. Так что ничего нового. У поэтов, если кукуха не едет, значит, вдохновения нет.
Мы уставились на Шульгина, раскрыв рты, дивясь его литературным познаниям.
– Вы что так смотрите? – лыбился Коля. – Да в интернете вычитал, только что… Когда узнал про Сагаду, что он дурачок психический.
– А… – облегченно выдохнула Оксана. – А я уж думала, ты мертвой поэзией заразился… Фух… Думала, теряем Шульгина.
– Не дождутся, – подмигнул опер. – Мы этой бацилле не подвержены. Стойкие!
– Ладно, бог с ними, с байронами. А еще что про него нарыл? Поэзией сыт не будешь, – сказала Оксана. – Чем он зарабатывал, ты выяснил, Николай?
– Да нигде он официально не работал, – ответил Шульгин. – В книжках, сборниках его имя не светилось.
