– А вы догадайтесь, – вопросительно уставился он на меня.
– О как, – сказал я. – В шарады будем играть, да? Шарады Сагады? Нет уж, догадываться не буду. Рассказывайте, а то поедем разговаривать в другое место, не посмотрю на ваше головокружение.
– Мёртвая, потому что в современном мире поэзия умирает, – спокойно ответил он. – Как явление. Никто больше не читает стихи. Поэзия не издаётся, не продаётся, не востребована. Её место заняли хайп, блогеры, рэп и пустая говорильня. Сегодня люди перестали чувствовать слово, перестали искать смысл. Мы – последние, и мы пытаемся это удержать. Поэтому наш клуб и называется «Мёртвая поэзия». Это не культ смерти, как вы до такого додумались… Это крик о том, что жива она только в нас. Мы хотим вернуть поэзии внимание, возродить её суть, напомнить массам, что в рифме живет душа.
– Понятно, – сказал я. – Всё у вас не просто так, всё со смыслом, да?
Он промолчал, только отвернулся к окну.
– Так кто мог дощечку на дымоход положить? – спросил я. – Угрожал кто-то? Какие мысли есть?
– Понятия не имею, – сказал поэт, чуть подняв подбородок. – Мы обычные, интеллигентные люди. Просто чуточку более творчески утончённые и образованные. Возможно, кого-то и задевает наша эрудиция, наш кругозор… но я сомневаюсь, что…
– Стоп, стоп, стоп, – перебил я. – Корней Поликарпович, давайте со словоблудием закончим. Говорите прямо, кто мог это сделать? У вас есть враги? Кто мог желать смерти вам или вашим, так сказать, членам клуба?
– Да никто, – пожал он плечами.
– Хорошо, спрошу по-другому. С кем у вас конфликты?
– Ни с кем, – ответил он уверенно.
– Вот прямо уж так и ни с кем, – усмехнулся я. – А я вот сижу рядом, и у меня уже конфликт к вам зреет.
– Что вы хотите этим сказать? На что вы намекаете? – дернулся поэт.
– Хочу сказать, что не бывает у нас белых и пушистых, особенно поэтов. Они всё близко к сердцу принимают.
– Ну да, да, – кивнул он. – Есть такое. Душа поэта более ранимая.
– Так вот, ранимый ты мой, – сказал я. – С кем ругался?
– Ну… разве что только с бывшей женой, – растерянно пробормотал Корней Поликарпович. На лице его промелькнула тень тревоги – мимолётная, но выдавшая всё.
– Бывшей? В разводе? – уточнил я.
– Нет, мы в процессе. Но я так говорю – бывшая, потому что мы с ней уже… ну, не того, сами понимаете.
– Ага, – кивнул я. – Если поэтически выражаться – прошла любовь, завяли помидоры.
– Это звучит вульгарно, а не поэтически, – поправил меня поэт.
– Без разницы, – отмахнулся я. – Зато красиво. Так вот, давайте уточним, в чём ваш конфликт с бывшей?
– С моей стороны никакого конфликта нет, – произнёс он.
– А с её?
– Ну, знаете ли, у неё-то вообще есть любовник. И она не скрывает своих отношений с ним.
– Стоп-стоп. Вы сначала с ней разбежались, помидоры завяли, так сказать, а потом появился любовник? Или вначале появился этот любовничек-росток, а потом начали вянуть ваши помидорки?
– Ну, странная у вас аллегория, – хмыкнул поэт, – но скорее – второе.
– Ага, то есть жена вам изменила, и потому вы расходитесь?
– Как не прискорбно это признать – да.
– Почему прискорбно? Это жизнь. Бывает.
– На кого она меня променяла! – вспыхнул поэт. – Он даже не знает, кто такая Ахматова!
– Ну, признаться, я лично тоже с ней не знаком, – сказал я, – но это к делу не относится. Подробней, подробней, товарищ Сагада. Подробности мне выдавайте.
– А что тут говорить? – махнул рукой он. – Они живут в моей квартире. Хотят её забрать. Мы судимся сейчас, делим имущество. Я вынужден ютиться на даче, которую вы видели. А квартира – в центре города, сталинская застройка, высокие потолки, лоджия. Но я не отдам. Я не сдамся. Я буду судиться до последнего.
– Ага, квартирный вопрос, значит, у нас тут нарисовался, – протянул я. – А вот это уже интересней. Адрес вашей супруги скажите-ка? И как зовут её любовника?
Он не стал спорить и всё это назвал.
* * *
Дозвониться до супруги Сагады, Елены Александровны, я почему-то не смог – она упорно не брала трубку. Решил поехать сам, по тому самому адресу, который дал мне её бывший муженёк, рогатый поэт.
Дом находился в центре города. В этот дневной час двор пустовал. Я позвонил в домофон – тишина, никто не ответил.
– А вы к кому? – скрипнул голос за спиной.
Я обернулся – подошла любопытная бабулька.
– В тринадцатую квартиру, – сказал я.
– В тринадцатую? – переспросила она. – А зачем?
– Полиция, – ответил я.
– О, полиция! – обрадовалась старушка, закивала, пожёвывая губы, которые периодически полностью прятались в рот. – Давно пора! Я вот звонила вчера, весь вечер участковому звонила, вызывала. Так ведь никто и не приехал! Сказали: «Некогда, бабушка, вызовов много». А у нас тут скандалят люди.
– Кто скандалит? – спросил я.
– Ну как кто?.. – старушка сделала круглые глаза. – Вот, в 13-й квартире, – зашептала бабулька, наклоняясь ко мне. – Вот это Ленка, значит, и мужской голос какой-то. Ох, дрались! Тарелки бились, что-то бухало, падало… А потом как хрясь – и катится, катится… медленно так катится. Вы уж разберитесь, товарищ мильцанер. Может, там что-то такое происходит.
– Разберёмся, – сказал я. – Вы только дверь мне откройте.
– А, да конечно! Только я не с этого подъезда, я с соседнего. Но за стенкой всё слышала. Сейчас я Петровне наберу.
Она деловито нажала три кнопки на домофоне. Гудок, треск, потом из динамика послышался старческий голос:
– У аппарата!
– Петровна, это я! Я милицию привела!
– Зачем мне милиция?
– Тьфу ты, ну ты! Да не тебе милиция, в тринадцатую квартиру!
– Ну так и идите в тринадцатую.
– Так ты нам дверь открой, глухая тетеря!
– А… ну сейчас.
Раздался щелчок, писк и щёлканье домофона – дверь разблокировалась.
– Спасибо за бдительность и содействие, – сказал я.
– А я тут подожду вас, – кивнула бабушка и села на заснеженную лавочку. – Спрошу потом, что там произошло.
– Так холодно же. Хоть в подъезд бы зашли.
– Нет, в подъезд не пойду. Там Петровна – как языками зацепишься, так только к вечеру расцепишься. А дела так и стоят. Я тут подожду.
– Ну ладно, – кивнул я и пошёл.
Взобрался по лестнице, поднялся на нужный этаж. Тринадцатая квартира. Как ни странно, рядом с дверью звонка не было. Я постучал, и дверь вдруг приоткрылась. Странно.
Раз так, я сперва прислушался. В квартире слышалось лёгкое шебуршание, но никто не торопился выйти.
– День добрый! – громко сказал я в щель. – Полиция!
Никакой реакции.
– Эй, хозяйка! – повысил я голос.
Послышалось движение, будто кто-то скользнул по полу.
– Да что там происходит… – пробормотал я, распахнул дверь и шагнул внутрь.
В ту же секунду замер.
В дверном проёме через коридор виднелась нога. Голая лодыжка на полу, изящная женская икра, на ступне надет короткий носок.
Я выхватил пистолет и метнулся вперёд.
В зале, на полу, лежала женщина средних лет. Глаза широко распахнуты. Кожа уже покрывалась розоватым налётом трупных пятен – начальная стадия.
Если бы не этот розоватый оттенок кожи и не открытые глаза, я бы решил, что она просто спит прямо на полу, в халате. Нет, она была мертва. Но кто-то ведь шевелился.
Я прошёл в другую комнату – и тут с кухни громыхнуло.
Быстрее! Вперёд!
Я рванул туда, заскочил внутрь. Окно распахнуто настежь, штору колыхало холодным воздухом. Цветок, стоявший на подоконнике, сметён на пол, горшок разбит, земля рассыпана по линолеуму.
Я выглянул в окно – второй этаж. Внизу, под самым подоконником, на притоптанном снегу виднелись следы. И убегающая фигура быстро удалялась в сторону гаражей.
На этой стороне окна выходили не на оживлённую улицу, а в глухие дворы – дальше массив гаражей, пустырь, переулки.
– Стоять! – рявкнул я, вскинул пистолет… и тут же опустил. Чёрт, если даже попаду – кто он такой? Какое имеет отношение к трупу?
Я сунул оружие в кобуру. Первая мысль – бежать через подъезд, выскочить наружу. Но это потеря времени. Он уйдёт.
Полсекунды на размышление, и решение принято.
Прыгаю в окно.
Этаж хоть и второй, но сталинские потолки – высокие. До земли прилично. Но я всё равно прыгнул.
Приземлился на обе ноги, сделал перекат по снегу, гася инерцию. Вскочил, отряхнулся на ходу и рванул следом.
Фигура мелькнула за гаражами.
Я чуть запоздал – потерял драгоценные секунды. Отстал шагов на пятьдесят. Да ещё и снег пока скользкий, я пару раз пробуксовал, матюкнулся.
«Эх, – пронеслось в голове, – строгие ботинки – совсем не для бега… Были бы кроссовки – другое дело».
Но бежать пришлось в том, что было. Я ускорился, пересёк двор, проскочил проулок, ворвался в гаражный массив. Один ряд, второй. Где же он?..
Огляделся. Тишина. Пусто.
– Чёрт… – выдохнул я. – Убежал.
Но нет, не мог он так быстро исчезнуть.
Я опустил взгляд в землю, и заметил следы, свежие, чёткие, уходят в сторону. Пустился по ним. Тропка вела между рядами, потом нырнула в узкую щель между гаражами – туда, где один к другому не примыкал плотно, оставляя пространство, забитое битым стеклом, бутылками, мусором и обрезанными ветками от гаражной поросли.
Я вытащил пистолет, снял с предохранителя. Дёрнул затвор, тот лязгнул, загоняя патрон в ствол.
– А ну, выходи! – крикнул я в черноту щели. – Или стреляю!
– Не стреляйте! – раздался голос. – Пожалуйста, не стреляйте! Я сдаюсь!
– Вышел сюда! – рявкнул я. – С поднятыми руками! Дёрнешься – стреляю!
* * *
Я ходил по кабинету, мерил шагами от окна до двери. Шульгин сидел на диванчике, молчал. Перед моим столом, на стуле, сгорбившись, с закованными в наручники руками, сидел задержанный.
