– Ну, членство в Союзе писателей, как в СССР бы сказали, конечно, спасает его от тунеядства, – задумчиво сказала Кобра, – но и денег это не приносит.
– Вот именно, – задумчиво проговорил я. – На вдохновении далеко не уедешь. Мне он сказал, что он, мол, «в поиске себя», что работа ради денег – это слишком приземлённо, и прочую хрень.
– Вот! – подняла палец Кобра. – Этот вопрос надо выяснить. На какие шиши он жил? И жил-то, судя по всему, неплохо. Я читала протокол осмотра места происшествия – на дачке у него обстановочка небедненькая.
– Ну, это не то, там всё старенькое, – сказал я. – Может, у него деньги и были на всё это тридцать лет назад.
– Однако, – продолжила Оксана, – квартира у него с супругой в центре. И сам он на оборванца совсем не похож. Это же надо на что-то жить.
Вопрос, конечно, был дельный. Как известно, не только квартирный вопрос портит людей, а ещё иногда и финансовый.
– Выясним, – кивнул я. – Ещё раз с ним поговорю. В свете последних событий надо будет к нему еще разок наведаться.
– А что другие потерпевшие говорят, из тех четверых, что выжили? – спросила Кобра.
– Они в тяжёлом состоянии, в реанимации, – ответил я. – Я с ними ещё не поговорил.
– Ну, как только можно будет, сразу их опроси, – сказала Оксана.
– Конечно, – кивнул я. – Сделаем. А пока, получается, выпускаем Речкина.
– Можно пока опросить Волкова, – сказал Коля.
– Что за Волков? – удивлённо переглянулись мы с Оксаной.
Шульгин выдержал паузу, явно наслаждаясь моментом, что мы, матерые опера, не знаем, а он знает.
– Я уже смотался в Союз писателей, – сказал он с довольной улыбкой. – Узнал всё про эту их «Мертвую поэзию». Дачный клуб. Секту, блин. Они, правда, называют это не сектой, а «обществом» или «сообществом». Ну, тут что в анфас, что в профиль – всё то же, сами понимаете. Так вот, кроме тех восьми, кто был при отравлении, там ещё числятся двое, ну, в клубе этом: дочь этого Сагады, Светлана – студентка филфака, и некий гражданин Волков Сергей Сергеевич. Их не было на том собрании, и они живы.
– Вот сволоченок, – выругался я.
– Кто? – удивился Шульгин.
– Да этот, поэт главный. Ничего же мне про них не сказал. А я ведь вопросы задавал: сколько человек в клубе, какой состав, есть ли ещё «послушники», так сказать. Что-то он мутит, скрывает.
– Ага, – кивнул Коля. – Действительно, как дочку не упомянул, похвастался бы… Надо будет его тряхнуть по полной, когда из больнички выпишут.
– А сейчас, – повернулся я к Шульгину, – давай-ка сгоняем к этому Сергею Сергеевичу Волкову. Поспрашиваем, не зря же он не пришёл на собрание. Может, это он всех и траванул?
– А что, версия мне нравится, – сказал Шульгин. – Поссорился со своими, возненавидел, не пришёл на собрание, а потом убил всех… ну, хотел убить, а четверо выжили. Поэты – они же такие, кровожадные. Своей смертью не мрут – на дуэлях обычно гибнут. Ну, раньше так было, я в интернете читал.
– Ну, это раньше, да, – улыбнулась Кобра. – А сейчас поэты, наверное, домашние, тихие. На антидепрессантах сидят. У психотерапевтов лечатся.
– Ого, откуда такие познания, Оксана Геннадьевна? – удивился Шульгин.
– Да есть у меня одноклассник, литератор, – ответила она. – Рассказывает, что они все с прибабахом, как ты говоришь. – Оксана покрутила у виска пальцем и тихонько присвистнула.
– Может, и не все, – сказал я. – Но этот Корней Поликарпович точно мутный.
– Погнали, Макс, – торопил Шульгин.
– Ладно, до вечера, – я чмокнул Оксану в щёку.
Шульгин искоса улыбнулся, и мы вышли с ним из кабинета.
* * *
Мы прыгнули в служебную машину и направились по адресу. Волков жил в частном секторе, в той части города, где ещё с девяностых натыкали коттеджей – уродливых, двухэтажных, из разного кирпича, как будто лепили наспех, и из того, что удалось стырить.
Один из домов оказался особенно страшным: нижний этаж выложен из белого кирпича, верхний – из красного, окна вообще разного размера. Будто рисовал четырехлетний ребёнок.
– Вот здесь Волков, значит, и живёт, – сказал Шульгин, приглядываясь к номеру на заборе.
Мы остановились у калитки. На двери табличка: «Осторожно, злая собака». На ней – облезлый рисунок пса с оскаленной пастью. Табличка старая и погнутая, но все равно страшная.
Коля невольно потянулся к поясу, где висел пистолет.
– Ты что, в пёселя собрался стрелять? – хмыкнул я.
– Да не, это так, – буркнул он, – если что, в воздух шмальнуть. Мало ли, вдруг кинется.
Я нажал на кнопку звонка, которая торчала прямо из калитки. Где-то внутри дома зажужжало, слышно было даже на улице. Но никакой злой пёс не появился.
– Видимо, табличка чисто для понта, – сказал я.
– Чёрт, похоже, и дома никого нет, – вздохнул Коля, продолжая вместо меня давить на кнопку.
– А свет-то горит, – заметил я. – Кто-то есть.
– Может, просто не выключил? – предположил Шульгин.
– Волков на звонки не отвечает, – сказал я. – Здесь его и подождём. Всё равно домой вернётся, ночевать-то где-то должен.
Я вдруг заметил что-то на рукаве Шульгина.
– Это что у тебя на куртке?
– Где?
Я потянул его за рукав.
– Вот, смотри, это краска, что ли?
– Нет… – Коля потер пятно пальцем и тут же приблизил палец к глазам. – Оттирается… да это, похоже, кровь.
– Ну ни хрена себе, – сказал я. – Где это ты так успел? Куда залез?
– Да никуда я не лазил, – Коля нахмурился.
– Да вот же, – я ткнул пальцем в забор. – Смотри.
Возле ручки кровь.
– Бляха-муха, – выругался Коля. – Я не заметил! Черт… Блин, а кровь вообще отстирывается?.. Да по хрену, – махнул он рукой. – Выкину куртку, новую куплю.
– Подожди ты со своей курткой, – остановил я. – Тут у нас что-то непонятное происходит.
Я подпрыгнул, ухватился за верх забора, подтянулся и перемахнул через него.
– Э, Макс! А я?! – возмутился Коля. – Я-то так не умею ловко.
– Сейчас, погоди, открою, – я отомкнул калитку изнутри и впустил его. – Пошли-ка посмотрим.
Коля тревожно оглядывался, всё ещё, видно, веря табличке «Осторожно, злая собака».
Я быстро осмотрел снег и сразу понял – никакой собаки здесь нет и не было. Следов песьих нет вообще, только утоптанная ботинками дорожка, ведущая к дому.
– Слышишь? – насторожился Коля. – Это что, музыка играет?
Из дома доносилась приглушённая мелодия.
– Ну точно, дома он! – прошипел Шульгин. – Зашкерился, подлюга! А нам тут через заборы лазать. Нет, ну сволочь!
Пока он ворчал, мы подошли к крыльцу и поднялись по скрипучим ступеням. Крыльцо было высокое, под навесом. Входная дверь – железная, массивная, будто бронированная. Я никогда не понимал таких дверей в коттеджах, где окна обычные, без решёток. Смысла в этом – ровно ноль.
Я постучал:
– Эй, хозяева!
Ни ответа, ни звука.
– Макс, смотри, – воскликнул Шульгин. – Вон тоже кровь!
Он ткнул пальцем в дверь. На тёмном металле и правда поблескивал мазок свежей крови.
– Да что тут произошло?.. – пробормотал я.
Потянул ручку. Дверь оказалась не заперта.
Мы вошли в просторную прихожую. Внутри дом оказался попрезентабельнее, чем снаружи. Старый, но богатый ремонт, вычурная лепнина, мебель с позолотой – и всё это в таком количество, что наводило на мысли скорее не об эстетстве, а о безвкусице.
Откуда-то доносилась музыка. Мы пошли на звук – он тянулся из зала.
– Твою мать! – выдохнул Коля, который шёл на полшага впереди меня.
На полу, посреди комнаты, в луже крови лежал мужчина. Кровь ещё не успела подсохнуть, прямо на глазах впитывалась в ворс паласа. На груди, в районе сердца – несколько ножевых ранений.
– Это и есть Волков! – сказал Коля, узнав лицо.
Коля, когда пробивал кого-то, всегда первым делом искал страницы в соцсетях, смотрел фото, друзей, активность. Говорил, что сейчас соцсети – вторая база данных для ментов.
Я подошёл, опустился на колено, коснулся шеи. Кожа ещё тёплая.
– Убили буквально пару часов назад, – сказал я. – Я, конечно, не судмедэксперт, но по опыту примерно так.
– Это что ж получается… – почесал голову Шульгин. – Поэтов кто-то мочит! Тех восьмерых на даче у Сагады хотели отравить. Этот не пошёл, так его, вон, и дома достали.
– Слушай, а кто там ещё у них был в клубе? – спросил я.
– Дочка этого Корнея, студентка. Света.
– Значит, она тоже в опасности, – сказал я. – Давай, Коля, вызывай опергруппу. Оставайся здесь, а я поеду к Свете, проверю. И надо будет опять навестить главного поэта. Что-то он темнит, недоговаривает.
– О, Макс, глянь, что нашёл! – сказал вдруг Шульгин.
Он наклонился над телом и прицелился, чтобы потянуть из руки убитого смятый листок.
– Погоди, перчатки надень, – сказал я. – Там могут быть следы рук.
– Да я аккуратно, – сказал Коля, и вправду осторожно, ногтями выцепляя листочек из руки убитого, почти не касаясь.
Он положил листок на стол, расправил аккуратно за уголки. На нём печатными буквами, карандашом, было написано:
«Я закрываю свой клуб»
– Что это значит? – спросил я.
– Хрен его знает. Какой клуб? – Коля пожал плечами, потом вдруг хлопнул себя по лбу. – А, стопэ, Макс! А не клуб ли это мёртвых поэтов?.. – Он осёкся и добавил: – Ой, тьфу ты… Не поэтов, а мёртвой поэзии.
– Похоже на то, – кивнул я.
– А почему «свой»? – задумался Шульгин. – Такое ощущение, что записка написана от имени не Волкова, а Корнея Поликарповича. Их главного.
Мы ещё постояли, поразмыслили.
– Вроде бы, и да. Но как-то глупо, – сказал я. – Он своих же убивает, что ли?
– Так, а тех восьмерых, – продолжил Коля, – он же сам среди них был. Что бы он сам себя травил?
– Ну да, – кивнул я. – Не бьётся.
Я нахмурился.
– Блин… где-то я этот листочек уже видел.
– В смысле? – удивился Коля.
– Вот, смотри, – показал я. – У него по краю тиснение идёт. И сам он цветом, как под старину – с желтоватым оттенком, будто пропитан чем-то. Где я такой блокнот видел?
