Конечно, все внутри его требовало просто сбросить звонок и оборвать душераздирающую музыку, кроме одного-единственного пронзительного внутреннего голоса, который напоминал ему об очевидном: «Тот, кто прилагает столько усилий – с записками, кирпичами, ключами и рисунками мелом, – не позволит тебе просто так уйти!»
«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»
Поэтому он последовал указанию. И совершил самую большую ошибку в своей жизни, ответив на звонок после того, как певец пропел: «Прощай».
– Алло?
Голос на другом конце провода произнес всего несколько фраз. Слова, которые лишили Томаса сначала дыхания. Потом – разума. В конце концов его душа была отравлена.
– Папа? – спросила Фелина, все еще прикованная к трубе.
Он посмотрел на нее. И был благодарен за то, что в полумраке они не могли взглянуть друг другу в глаза.
– Прости, – прошептал Томас и положил телефон обратно на пол фургона.
– О чем ты? – спросила Фелина. Ее голос был прерывистым, как будто звучал с кассетного магнитофона, чья пленка пролежала десятилетия. – За что простить?
Она говорила громче, но в ее голосе все равно слышалось чудовищное бессилие. Будто она пережила слишком многое и была не в силах терпеть это дальше.
У Томаса разрывалось не только сердце. Разрывался весь его разум. И все же он не мог поступить иначе.
– Прости меня, моя малышка.
Она потянулась к нему свободной рукой, но он знал, что сейчас ей нельзя к нему прикасаться, иначе все будет кончено. Иначе он дрогнет и не сможет быть сильным. А сейчас ему нужна была нечеловеческая сила.
– ЗА ЧТО ТЫ ИЗВИНЯЕШЬСЯ?! – закричала она на него, собрав последние силы человека, который знает, что обречен на смерть.
«А ведь так и есть», – подумал Томас.
Он отвел от Фелины взгляд, развернулся и выбрался из фургона.
– Папа, что ты делаешь? Нет, пожалуйста, не надо! Не оставляй меня одну!
Слезы катились из глаз Томаса – крупнее, чем капли дождя, которые в тот момент с глухим стуком падали на крышу фургона.
– Я люблю тебя, мой ангел, – сказал он и закрыл дверь.
Как только она захлопнулась, мотор фургона завелся, задние фары вспыхнули на мгновение, и машина тронулась с места. Увозя ту, что он любил, оставляя ему лишь боль.
– НЕ БРОСАЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ!
Томас едва держался на ногах. На обратном пути он забыл, как дышать, и схватился за ствол каштана, чтобы не упасть. Дорога назад к бунгало стоила ему больше сил, чем марафон.
К счастью, дождь усилился, и ему не пришлось объяснять жене слезы, когда она, встревоженная, встретила его в прихожей.
– Что ты делал снаружи? – спросила Эмилия, внимательно и настороженно глядя на него. Она обводила взглядом его волосы, с которых капала вода, мокрые штаны, домашние тапки, потемневшие от дождя. – Что случилось?
– Ничего, – ответил Томас, отводя взгляд.
Он закрыл дверь, чувствуя, будто навсегда запирается от всего своего счастья.
– Просто курьер, – произнес безжизненным голосом. – Ошибся номером дома.
Лучше звони 9–1–1, 1–1–0,
Иначе тебя никто не будет искать.
Или прощайся с жизнью —
Покойся с миром.
MAJAN. «Junkie»[3 - Одержимый чем-то человек, зависимый (англ.).]
4
Александер Цорбах
Три дня спустя
Порезы на коже тринадцатилетней девочки были сделаны опытной рукой. Запекшаяся кровь выглядела свежей – ей не было и двух дней. Как и кровоподтек размером с кулак и ожог на бедре от потушенной сигареты.
– Теперь вы понимаете, с каким извращенным ублюдком мы имеем дело? – спросил Клаус Альтхоф. Его нижняя губа дрожала от ненависти, но он все же пытался говорить шепотом, хотя в этом не было необходимости: его дочь Антония находилась у себя в комнате и не могла услышать. – Этот псих наверняка получал удовольствие. Вы только посмотрите на это!
Призыв отца был излишним. Я и так не мог отвести взгляд от ужасающих фотографий, на которых были запечатлены травмы Антонии, и корил судьбу. С недавних пор я верил, что все зло человечества происходит от того, что нам не хватает одного ответа. Ответа на вопрос «Зачем я живу?». И я имел в виду не вопрос об универсальном смысле, который философы и ученые обсуждают с зарождения сознания. Мне было бы достаточно индивидуального ответа, касающегося только меня: «Для чего я, Александер Цорбах, тридцати девяти лет, ростом метр восемьдесят пять, весом девяносто два килограмма, вообще нахожусь здесь, на этой земле?»
Служила ли моя жизнь какой-то высшей цели? Или мое существование – бессмысленная прихоть Вселенной? Имело ли вообще смысл то, что, будучи полицейским, я пытался спасать жизни других людей, если в итоге был вынужден застрелить безумную женщину, которая собиралась сбросить похищенного из больницы младенца с автомобильного моста?
Найдется ли когда-нибудь высшая инстанция, которая похвалит меня за то, что я, уйдя из полиции, занялся журналистскими расследованиями и спас ребенка из лап серийного убийцы, которого до сих пор не поймали? Или же то высшее существо, которое устанавливает правила нашего существования, в конце моей жизни лишь посмеется надо мной за то, что, пытаясь спасти чужих людей, я разрушил собственную семью и случайно убил невинного? Ведь, по крайней мере, одно несомненно: если бы я уделял больше внимания своей семье, моя жена была бы жива, а мой тринадцатилетний сын Юлиан не просыпался бы каждую ночь от кошмаров.
– Ваша дочь подверглась насилию в эти выходные? – спросил я, все еще держа в руках полароидные снимки.
– Именно, – подтвердила Кристина Хёпфнер, соседка взволнованного отца, которую я очень уважал.
За последние годы, в течение которых она представляла мои интересы в суде как адвокат по уголовным делам, мы, возможно, и не стали друзьями, но между нами установились доверительные отношения, выходящие за рамки профессиональных. Как это обычно происходит, когда проводишь много времени с человеком, в чьи юридические руки вверяешь свою судьбу.
– Не могли бы вы оказать мне услугу? – недавно спросила меня Кристина. – Речь идет о хорошем знакомом.
Я не мог отказать и решил вникнуть в ее соседские проблемы. Она ведь так много для меня сделала. Поэтому я согласился на сегодняшнюю встречу.
Мы сидели друг напротив друга за старомодным и, вероятно, возмутительно дорогим обеденным столом в стиле кантри, после того как мне позволили немного поговорить с Антонией наедине в ее комнате.
Кристина Хёпфнер даже в свободное время следила за тем, чтобы ее достаток, обеспеченный блестящей адвокатской работой, не бросался в глаза, а вот ее сосед явно не стремился к сдержанности – массивные фирменные часы и рубашка с броским логотипом бренда говорили сами за себя.
– Давно у вашей бывшей жены этот новый мужчина? – спросил я Альтхофа.
– Примерно полгода.
– Вы делите опеку?
– Основной опекун – я. У Астрид Антония бывает через выходные.
Я кивнул.
– А раньше ваша дочь уже возвращалась с подобными травмами?
Клаус неприязненно взглянул на меня.
– Я ведь не осматриваю ее тело после каждого визита, господин Цорбах. Я вообще узнал об этом только потому, что лучшая подруга Антонии обратила мое внимание. Фенья ночевала у нас и увидела травмы. Но да, после выходных у матери Антония всегда вела себя странно. По крайней мере, с тех пор, как появился Норман. А в последние выходные моей бывшей нужно было на курсы повышения квалификации, так что Антония долго оставалась одна с новым другом ее матери.
– Понимаю.
Я отложил полароиды, перевернув их лицевой стороной вниз. Я уже увидел достаточно.
– Кто сделал эти снимки?
– Сара, моя невеста. У нее близкие отношения с Антонией. В принципе, она и с Астрид вполне поладила. После развода два года назад они, конечно, не стали подругами, но иногда даже встречались. Для пэчворк-семьи все складывалось неплохо. Пока не появился этот байкер-хулиган.
– Норман? – повторил я имя, которое он только что назвал.
– Он работает в магазине запчастей для мотоциклов и ездит на каком-то байкерском монстре, – сказал Альтхоф, не оставляя сомнений в том, что считает подобное пролетарское окружение абсолютно недопустимым для своей бывшей жены. – Мы хотим, чтобы вы проследили за Норманом. Кто способен на такое – наверняка замешан и в чем-то еще.
Я взглянул на Кристину, и она без слов дала понять, что пока лучше просто выслушать соседа.
– Мне не нужна условка за причинение телесных повреждений, – сердито заявил Клаус. – Я хочу, чтобы вы нашли на него такое, за что его посадят.
– Понимаю, – повторил я и посмотрел в большие окна. Благодаря парку напротив ничто не заслоняло вид. В кои-то веки светило солнце, лишь изредка скрываясь за облаками. Раньше один только взгляд на такое безмятежно-голубое небо помогал мне хотя бы на миг забыть о своих тревогах. Сегодня же казалось, что мое тело уже не выдержит, если моя темная душа не будет в ладу с мрачной природой.
Отец Антонии снова перевернул полароидные снимки и разложил их передо мной, словно карточки из настольной игры «Найди пару».
– Вы когда-нибудь видели нечто столь извращенное? – спросил он.
Я посмотрел на Кристину. Моя знакомая адвокат, конечно, знала, что вертится у меня на языке. В ответ в моей голове промелькнул следующий монолог:
«Видел ли я когда-нибудь нечто столь ужасное? Дайте-ка подумать, господин Альтхоф. Был один случай более двух лет назад. В то время я еще работал полицейским репортером в одной крупной газете. Однажды ко мне пришла физиотерапевт, которая утверждала, что лечила самого разыскиваемого серийного убийцу Германии. Возможно, вы слышали о так называемом Собирателе глаз, который похищал детей и давал родителям 45 часов 7 минут на поиски, прежде чем убить их и вырезать правый глаз. Женщину звали Алина Грегориев, и сначала ей никто не поверил – ведь она была слепой. Но ее показания действительно вывели нас на след преступника, у которого в тот момент находился одиннадцатилетний Тобиас Траунштайн. Мы спасли мальчика, прежде чем Собиратель глаз успел мучительно задушить его в шахте лифта в Кёпенике. К сожалению, тем временем психопат убил мою бывшую жену, похитил моего сына Юлиана и поставил уже мне ультиматум: найти сына вовремя, иначе он его убьет».
Конечно, я всего этого не сказал. К тому же Кристина Хёпфнер слишком хорошо знала эту историю. Ей приходилось представлять мои интересы во всех судебных процессах, в которые я ввязывался из-за своей охоты на Собирателя глаз.
Поэтому я просто сказал:
– Отвечаю на ваш вопрос, господин Альтхоф. Охотясь за серийным убийцей, я видел задушенных детей с вырванным глазом. Я видел людей, завернутых в пластиковую пленку и удерживаемых в темном подвале на аппаратах ИВЛ, – не чтобы их спасти, а чтобы они не умерли от открытых, гноящихся ран, от которых их плоть разлагалась заживо. Я держал на руках свою убитую бывшую жену и похитил ни в чем не повинного мужчину из операционной, обрекая его на смерть, потому что хотел, чтобы он привел меня к сыну. Так что ответ – да, к сожалению, мне не раз приходилось сталкиваться с подобным ужасом. Настолько часто, что это меня сломало.
Я посмотрел на шокированного Альтхофа. Я видел, как он мысленно взвешивал, кто перед ним: травмированный безумец или опытный эксперт? Если бы он спросил свою соседку, она, вероятно, подтвердила бы и то, и другое.
– Значит… э-э… вы нам поможете? – спросил он спустя минуту молчания, в течение которой мы созерцали друг друга.
Я размышлял, как бы помягче сказать Альтхофу правду, чтобы он не рухнул под ее тяжестью. И пришел к выводу, что легкого пути нет, поэтому спросил прямо:
– Ваша дочь левша?
– Да, – растерянно подтвердил отец.
– Тогда я не возьмусь за это дело.
5
Эти деньги мне очень бы пригодились. Их можно было заработать быстро и без лишних усилий. На гонорар я смог бы привести в порядок свой плавучий дом. Он стоял пришвартованным в укромной бухте, скрытой от глаз с воды, куда можно было добраться только по узкой тропинке через лес Груневальд, и в последние годы служил мне пристанищем. Но три месяца назад лесник обнаружил этот незаконный причал и донес на меня, из-за чего мне пришлось расстаться с когда-то самым любимым уголком на земле.
– Вы что, с ума сошли? – потрясенно спросил Альтхоф. – Какая, черт возьми, разница, какой рукой моя дочь играет в теннис или держит ручку?
– Ну… – Я перевернул снимки так, чтобы отец и Кристина могли их лучше видеть. – Все раны находятся на правой стороне тела.
– И что?
– Порезы, – указал я на соответствующий снимок, – неглубокие, но очень ровные. Кроме того, на внутренней стороне тела их нет.
– А где они тогда? – слишком спокойно поинтересовалась Кристина Хёпфнер. Как эксперт в области уголовного права, она прекрасно понимала, о чем я.
– Там, где не так больно.
– К чему вы клоните? – спросил меня отец.
– К тому, что этот Норман, – я посмотрел Альтхофу в глаза, – скорее всего, не имеет никакого отношения к ранам вашей дочери.
– С чего вы, черт возьми, это взяли?
Я наклонил голову, хрустнул шейными позвонками, но это не помогло мне расслабиться.
– Ну, хотя с моего семинара по судебной медицине прошло много времени, но длинные параллельные порезы в легкодоступных местах… Я также осмотрел запястья вашей дочери – ни следов удержания, ни следов сопротивления. Для меня это классический случай самоповреждений.
Альтхоф буквально взвился.
– Вы намекаете, что Антония сама себе…
– Не просто намекаю.
– Но… – Он судорожно глотнул воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Зачем ей это делать?
Я пожал плечами. Подростки, которые умышленно причиняли себе вред, обычно страдали от тяжелейшего эмоционального стресса. Это могло быть попыткой снять внутреннее напряжение или наказать себя. Была ли Антония жертвой травли в школе, или ее травмировал развод родителей? Я знал ее недостаточно хорошо, чтобы поставить диагноз, а моих компетенций не хватало, чтобы проникнуть в глубины ее подростковой души. Поэтому я ответил отцу:
– Я не знаю, почему она так поступает, но именно это сейчас и нужно выяснить. Только помощь юриста или частного сыщика тут ни при чем – Антонии необходима терапия.
Он вскочил со стула.
