– Че это ты, Серега, вегетарианцем вдруг стал? – хмыкнул он, поморщившись от непривычного вкуса.
– Ты хочешь обсуждать мои пищевые привычки? – удивился я. – Так ты для этого сюда пришел?
– Да не, – смутился Брыжжак и, чтобы скрыть неловкость, отхлебнул еще раз, снова поморщившись. – Я про другое поговорить хочу. Просто удивился, что ты сыр с травой ешь.
– Он же вкусный, – пожал плечами я, – и полезный, с завтрака остался. Если хочешь, достану к брынзе из холодильника помидоры. Так еще вкуснее и еще полезнее.
– Не-е-к, не хочу! – замотал головой Брыжжак. – Я же не жрать пришел… а это… ну… это самое…
Он замялся, вертя в руках чашку.
– Говори все как есть, – подбодрил его я.
– В общем, я сегодня с сыном замирился, – смущаясь и краснея, поведал Брыжжак и с тихой гордостью добавил: – С младшим!
– Так это же замечательно! – обрадовался я. – Сначала с младшим, потом потихоньку и старший присоединится. Ты, главное, не торопи события, не нагнетай. Делай все, как мы в прошлый раз обсуждали: проводи интересные мероприятия с младшим, а он будет старшему рассказывать. Потихоньку и тот подтянется.
– Да уже… – широко улыбнулся Брыжжак. – Ну, почти подтянулся. Короче, я планирую с Петровичем, Мариком и Васькой Рыжим на эти выходные в Сорочьи Горы махнуть. На щуку. А там, может, и жерехов получится половить. У Васяныча своя моторка, а у Петровича снаряга и палатки есть. Так сказал малому, что рыбалка с ночевкой, а он чуть до потолка не прыгает, так хочет! И вроде старший тоже зажегся и просится. Так что поедем! А там уж замиримся!
– Рад за тебя, – сказал я и тут же добавил, понижая голос: – Вот только есть один момент.
– Какой? – напрягся Брыжжак, замирая с чашкой на полпути ко рту.
– На этой рыбалке ты можешь с сыновьями как помириться и дальше нормально общаться, так и все разрушить.
– Да как? – чуть не поперхнулся чаем сосед.
– А так, – сказал я. – Петрович и Васяныч водку пить стопроцентно ведь будут?
– Ну а что это за рыбалка… – начал Брыжжак и осекся, сообразив.
– Во-о-от! – поднял я указательный палец. – Вижу, что сам уже все понял. От тебя жена ведь из-за твоих пьянок начала бегать. А потом совсем ушла, и дети ее поддержали. Устали от пьяного отца. А теперь ты поедешь с ними на рыбалку. И здесь у тебя два варианта. Первый: провести рыбалку, как привык. Выпить, закусить, душевные разговоры у костра завести. А в результате ты получишь полное отчуждение сыновей, потому что они увидят и убедятся, что их отец ни капельки не изменился.
– М-да… – Лоб у Брыжжака пошел морщинами, и он озадаченно запустил пятерню в шевелюру, портя тщательно уложенную парикмахером прическу.
– И есть второй вариант, – продолжил я. – Ты не пьешь, проводишь время с сыновьями, травишь рыбацкие байки, обучаешь их разводить костер, ставить палатку и так далее…
– Да как же… – все еще не мог прийти в себя Брыжжак, осознавая, как сам себя загнал в ловушку. – И что, даже два по пятьдесят нельзя? Под свежачок ушицу?
Он с надеждой заглянул мне в глаза, нисколько не сомневаясь, что я сейчас скажу: можно, два по пятьдесят под такую ушицу, да у костра, сам бог велел, и все сразу встанет на свои места.
– А ты сможешь два по пятьдесят, и чтобы на этом все? – задал я провокационный вопрос, и Брыжжак скис, словно из него выпустили воздух.
– Вот видишь, – подвел итог я, – поэтому выбирай одно из двух: или сыновья, или хорошие посиделки.
– Мужики ж не поймут, – хрипло прошептал Брыжжак потерянным голосом.
– Поговори с ними, объясни, – пожал плечами я. – В крайнем случае ты всегда можешь не поехать, а сыновьям сказать, что не получилось, и провести с ними время по-другому. В кино сводить или парк развлечений. На ипподром, к примеру, съездить и на лошадях там покататься. Или в тир пострелять сходить…
– Угу… – задумчиво сказал Брыжжак и вдруг добавил твердым голосом: – Нет, Серега, ты прав! И хорошо, что сказал мне. Я же как выпью… да ты и сам все знаешь, какой я тогда…
Увы, я уже знал. Поэтому согласно кивнул.
Брыжжак вздохнул:
– Я с мужиками поговорю. Они поймут. Должны. Все в такой ситуации были.
Он умолк и задумчиво пил чай, глядя в окно. Судя по тому, как морщился, его одолевали не самые приятные думы. Я пил свой чай и не мешал ему размышлять, понимая, что сейчас соседу нужна тишина, а не советы.
И тут вдруг Брыжжак отставил чашку и сказал:
– Спасибо еще раз, Серега. Так и сделаю. Честно! Но я к тебе по другому вопросу пришел.
– Излагай, – подавил вздох я, мысленно прощаясь с запланированной работой над документами.
Пять минут грозили растянуться на целый час. С одной стороны, грех человеку не помочь, тем более ему всего лишь совет нужен. Но, с другой стороны, кажется, я постепенно превращаюсь в Чипа и Дейла в одном лице для всего подъезда. А умел бы руками работать – был бы еще и Гаечкой.
– Да у меня же две беды только, – скривился Брыжжак. – Помириться с сыновьями и мать. С сыновьями ты насоветовал, и я почти помирился. А вот как с матерью быть?
– В каком смысле? – не понял я.
– Да она совсем того… ку-ку… – Он потерянно опустил голову, голос дрогнул. – А ведь такой светлый человек была, мухи не обидит. В городской библиотеке работала. На Доске почета висела. И откуда только на старости лет в ней столько черной злобы взялось, не пойму? Клянет меня, внуков, бывшую невестку, соседей, всех! И вот откуда что берется?
– А ты к врачам обращался? – спросил я, профессионально отмечая характерные признаки возрастных изменений личности. – В больницу ее не водил? На освидетельствование?
– Все делал, – махнул рукой Брыжжак. – Говорят, нормально все у нее. А ее злоба, мол, от плохого настроения и одиночества. А где у нее то одиночество? Я же сутки через двое работаю. А так-то дома постоянно. Иногда только на рыбалку с мужиками. Но в последние два года это редко бывает. А так я дома…
– Значит, нужно к другим специалистам ее сводить, – сказал я, – или пригласить платного врача на дом.
– Слышь, Серега, – с надеждой посмотрел на меня Брыжжак, и я сразу понял, что сейчас будет просить. – А может, ты сам ее глянешь сперва, а?
– Да как же я гляну? – удивился я. – Эдуард! Ну что ты такое говоришь?! Я же хирург, а не психиатр. А тебе ее специалисту показать надо.
– Но ты же в этой своей… как там ее… академии медицинской… все же предметы учил? – не унимался сосед, цепляясь за последнюю надежду. – Что, про дуриков не учил, что ли? Ты только глянь и все. Если надо к специалисту – скажешь, и я поведу, гадом буду. А вдруг не надо? Вдруг, как говорил тот врач, это у нее реально тоска и одиночество? Кто ж их, баб, поймет… Просто ты пойми, когда у меня с пацанами все наладится, я бы потом их мог у себя оставлять ночевать. А когда она злобствует и клянет всех, да еще и молитвы эти все время читает, куда я их приведу?
С одной стороны, он был прав. Мне ужасно не хотелось ничего такого делать, памятуя о том, как закончился прошлый визит к его матери. Но и отказывать человеку в такой пустяковой просьбе было неудобно. Да и морального права отвернуться от человека я, пожалуй, не имел. Но с другой… По всем правилам мне нельзя этого делать: я уже не лечащий врач, да и работать психиатром на дому мне никто не давал полномочий. Но Брыжжак смотрел так, будто держится за последнюю соломинку, а я был единственным человеком, кому он еще верил. И если уж я свалился в роль соседа-врача, то хотя бы попробую не навредить.
Поэтому сказал:
– Хорошо, Эдуард, я посмотрю.
Брыжжак радостно вскочил было со стула.
– Но только посмотрю, – остановил его я. – Если скажу, что надо к врачу, ты сразу же и без возражений поведешь ее к врачу. Договорились?
Брыжжак закивал, словно китайский болванчик, и выглядело это настолько устрашающе, что откуда-то со шторы под карнизом зашипел Валера.
– Тогда пошли, – сказал я, поднимаясь из-за стола.
– Погодь, я сейчас только чашку после себя помою, – спохватился сосед, и я невольно улыбнулся: домовитый он, однако, когда трезвый.
А вслух сказал:
– Не надо, оставь. Я сам посуду мою. С содой. Кальцинированной.
– Так «Фейри» же лучше, – удивился Брыжжак.
– А это уже как последнее средство, если ничего больше не помогает, – пожал плечами я. – Стараюсь минимально химию использовать. Откуда ты знаешь, смылось то «Фейри» полностью с чашки или там пара молекул этой химии осталась, и ты это потом пьешь вместе с чаем? Зачем лишний раз травить организм?
Брыжжак кивнул, соглашаясь, хотя по глазам было видно, что мыслями он уже совсем не тут.
Мы споро поднялись на следующий этаж, и Брыжжак отпер дверь ключом.
Вошли в квартиру. В лицо пахнуло ладаном, нафталином и тем неистребимым старческим духом, который поселяется в жилищах пожилых людей, за которыми давно не ухаживают: смесью застарелой пыли, несвежего белья и кисловатой затхлости. Ну и, конечно, сухой кожи – у стариков она постоянно шелушится, и очень важно питать ее увлажняющими кремами.
Интересно, сколько его матери лет? Судя по всему, раз Брыжжаку под тридцатку, то и мать его должна быть примерно возраста родителей моего теперешнего тела. Насколько я помнил, отцу Сереги было шестьдесят восемь лет, а мать чуть моложе. Значит, и матери Брыжжака где-то в диапазоне от шестидесяти до семидесяти.
Но ведь это прекрасный возраст! Если суметь удержать свое тело от совсем нехороших болячек, то самый приятный. Есть опыт, уже заработанные деньги и жилье. Дети выросли, внуки тоже уже не маленькие. И главное – пенсия и полная свобода. Живи да радуйся.
Для меня всегда были примером мои коллеги: академик Ломтадзе, Паша Иванеску, западные соавторы по научным исследованиям. В свои восемьдесят с лишним они путешествовали по миру, бегали марафоны и жили полной жизнью. Ломтадзе вообще в семьдесят пять женился на красотке и стал отцом, причем, поражаясь самому себе, даже сделал тест ДНК и убедился, что папаша именно он. И дело тут не столько в хорошей генетике, сколько в том, что людям умственного труда жить интересно всегда, а когда у существования есть смысл, то и тело обходят болячки. Не закон, но закономерность.
Вот и Серегины родители приноровились. Живут и радуются. Да, пенсии маленькие, да сын балбес. Но они и на дачу ездят, и своими увлечениями занимаются. Я в прошлый раз видел на журнальном столике открытую художественную книгу и стопочку газет с разгаданными кроссвордами, и вязание в корзиночке.
А мать Брыжжака ударилась в какую-то ересь. Еще бы шапочку из фольги надела для полного антуража! Нет, я вовсе не осуждаю людей, которые идут к Богу, Аллаху, Будде, Спящим богам или даже к самому Ктулху – это их выбор и духовная сторона жизни. И хорошо, когда человек находит поддержку и утешение в религии. Но здесь было явно не это.
Тут мысли мои прервали истошные завывания из комнаты – мать Брыжжака то ли молилась, то ли ругалась. Слов я не разобрал, но интонация не сулила ничего хорошего.
– Видишь?! – расстроенно махнул рукой сосед и тут же шикнул: – Да не разувайся ты! Здесь грязно!
– А чего ты не уберешься? – удивился я, оглядывая заляпанные плинтуса и серый от пыли линолеум.
– А толку? – вздохнул тот. – Тут сколько ни убирайся, один результат.
– Слушай, – прервал я жалобы Брыжжака, – а как твою мать зовут?
– Альфия Ильясовна. Она из кряшен, крещеных татар, – сказал он и добавил: – Я по отцу русский поляк, а по матери татарин.
– Понятно, – пробормотал я, не особо, впрочем, вслушиваясь в его слова.
Потому что навстречу нам вышла худющая женщина в черном одеянии и с иконкой в руках. Лицо изможденное, с запавшими глазами, скулы обтянуты пергаментной кожей.
– Изыди! – громко сказала она чуть дребезжащим старческим голосом.
– Прекращай, мать! – рявкнул на нее Брыжжак и густо покраснел, бросая искоса взгляды на меня. – Это Серега, сосед снизу. Он доктор. Посмотрит тебя.
– Именем священным и неизреченным, четверогласным, над вами властным, повелеваю: изыдите бесславно, лярвы, фавны, сирены, пенаты, инкубы, маны! Повинуясь слову, в бездну мрака злого от сосуда святого! Аминь!
Она размашисто перекрестилась и продолжила такой же торопливой скороговоркой:
– Экскорцизо те, иммундиссимэ спиритус, омнис инкурсио адверсарии, омнэ фантазма, омнис легио, ин номинэ домини ностри Йесу Христи эрадикарэ, эт эффугарэ аб хок плазматэ деи, ипсэ тиби импэрат! Амэн!
И с размаху треснула меня иконкой по башке.
Больно не было – иконка оказалась маленькой и легкой. Зато получилось обидно.
Брыжжак побагровел и хотел отобрать иконку, однако я мягко отстранил его рукой:
– Эдуард, ты после меня куда, говоришь, собирался?
– В магаз смотаться надо было, – растерянно пролепетал Брыжжак, тщетно пытаясь сохранить невозмутимый покер-фейс. – К Светке.
– Вот и иди, – велел я, – а мы тут с Альфией Ильясовной немножко побеседуем.
Брыжжак наконец-то врубился и моментально ретировался, обладая, видимо, искусством магической телепортации, не иначе.
И вот мы остались с его мамашкой одни.
Она крепко, до побелевших суставов на пальцах, прижимала к груди иконку и исподлобья смотрела на меня.
А я смотрел на нее. Ну же… давай, Система!
И то ли желание мое сработало, то ли бабка совсем плоха была, но что-то в моей голове щелкнуло, я ощутил слабость и сразу после этого увидел системное полупрозрачное окошко:
Диагностика завершена.
Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 78, АД 155/95, ЧДД 17.
Обнаружены аномалии:
– Легкое когнитивное расстройство (начальная стадия).
– Артериальная гипертензия (II степень).
– Признаки хронической церебральной гипоперфузии.
– Тревожно-депрессивный синдром.
Факторы риска (по данным наблюдения):
– пожилой возраст,
– длительная десоциализация,
– выраженная фиксация на религиозной тематике с утратой критики,
– эмоциональная лабильность, вспышки агрессии по отношению к близким.
Рекомендовано: очная консультация психиатра и невролога, нейровизуализация (МРТ/КТ головного мозга), базовый когнитивный скрининг.
