Читать «Семья специального назначения» — Лайза Фокс онлайн
Страница 11 из 13
На светофоре догнала и прижала к себе брата. Тот зыркнул на меня исподлобья и сделал вид, что не заметил слёз. Молчал. Но долго сдерживаться не смог. Только загорелся зелёный, начал приставать, и я едва не застонала от злости.
– А где Антон? Он же шёл нас провожать.
– У него дела.
– Он же обещал!
Надо было сказать, что у него дела. Что пообещал перед Тамарой Васильевной, а сам и не собирался. Так Севка бы разозлился и перестал спрашивать про Малинина. Но я не смогла.
– Это я его попросила не провожать нас.
– Зачем? Он же хороший. Он мне понравился.
– Затем! – резко ответила я. А когда увидела, что брат прикусил нижнюю губу, сжалилась. – Не надо провоцировать родителей.
Севка понимающе кивнул и некоторое время шёл молча. Но, разумеется, не выдержал.
– Насть, а у них всегда так чисто? – Севка шёл рядом, задрав голову, и смотрел на меня снизу вверх. В его глазах ещё горела радость от похода в гости, которую я так отчаянно пыталась сейчас забыть. – Я сначала думал, что протёрли к нашему приходу, а потом посмотрел – у них всегда так. Даже носки чистые остались без тапочек.
Я промолчала. Что ему ответить? Он и сам всё знает, просто разница между «у нас» и «у них» с каждым днём всё сильнее. Мой ответ только добавит горечи к той, в которой мы живём последние годы.
– А чего мы так быстро ушли? – не унимался он. – Там же ещё варенье было! Ты видела, какое варенье? Из винограда! Я такое никогда не пробовал! А Антон сказал, что у него бабушка всё умеет! И вяжет, и готовит, и на машинке этой шьёт. Ты видела, как у неё ловко выходит?
– Видела.
– Ага!
Он подпрыгнул, пытаясь достать рукой до обледеневшей ветки. Снег посыпался ему за шиворот. Меня тоже обсыпало. Но, глядя на улыбающегося брата, я готова была вытерпеть и не такое. Хотя для порядка одёрнула:
– Сева! Ну осторожнее!
– И ещё он сказал, что может меня тренировать! Представляешь? Марат Ринатович сказал, что у меня получается, а Антон вообще офицер! Он меня научит так, что я всех во дворе сделаю! Я к нему пойду, и он мне покажет приёмы!
– Никуда ты не пойдёшь, – отрезала я, глядя себе под ноги. – И никакой он тебе не Антон. Он сосед. Просто сосед, который один раз помог. Ты же знаешь, как это бывает. Их всех хватает, чтобы помочь и забыть. Такая одноразовая история. И у Антона так же. Он как все.
Севка сбавил шаг. Посмотрел на меня исподлобья, прищурившись по-взрослому.
– А чего он тогда с нами чай пил? И тебя за руку брал? Я видел. Под столом.
Мне стало неловко.
– Не выдумывай.
– Я не выдумываю! – Он насупился. – Так всё и было! Ты краснела как помидор. Я видел!
– Я не краснела!
– Я видел, видел! – Он топнул ногой и поправил съехавшую с плеча сумку с формой. – И он на тебя смотрел! Не как другие! Но не лез и гадостей не говорил. Он хороший!
У меня в груди стало больно. Не просто жарко, а словно сердце выдирали наживую. Я резко развернулась к брату. Остановилась. Севка тоже замер, нахохлился, втянул голову в плечи.
Приготовился к тому, что сейчас будет взбучка. И от этого стало ещё противнее. Ему всего десять, а он привык, что будет плохо. Ждал только плохого. И крохотную сегодняшнюю радость от чаепития мне надо было разбить на кусочки, чтобы не обольщался.
Слова обжигали горло. Рвали сердце. Но убивать надежду надо было сразу и без жалости. Надо. Иначе не выжить.
– Слушай меня внимательно, – сказала я как можно спокойнее. – То, что сегодня было – это просто вежливость. Тамара Васильевна починила мне молнию. Пуховик не был готов, поэтому тебя встречал Антон. Мы поблагодарили. Всё. Понял?
Брат молчал. Смотрел исподлобья.
– Понял, я спрашиваю?
– Понял, – буркнул Севка.
Он дёрнулся в сторону, отвернулся и пошёл дальше, со злостью пиная носком ботинка куски льда. Они разлетались в разные стороны. Бахали об обледеневшие сугробы с боков.
Я догнала брата. Хотела взять за руку, но он отдёрнул. Обиделся. Глупый. Маленький ещё, чтобы понимать, как устроена жизнь. Что такие, как мы, не задерживаются в таких домах, как у Тамары Васильевны. Что это была случайность.
Ошибка. Иллюзия. Благотворительная акция «пригрей котёнка, тебе воздастся».
До подъезда шли молча. Было тягостно видеть, как погас Севка. Он бывал радостным и взволнованным очень редко. Теперь у него было гораздо меньше поводов лучиться от счастья.
Подъездная дверь открылась с трудом, а потом так шарахнула тугой пружиной, что я вздрогнула. Звук получился гулким и таким же мерзким, как грохот крышки гроба. Не дождётесь!
В подъезде пахло куревом и кислятиной. У меня было ощущение, что это я так воняю. Мне стало противно, но, переставляя механически ноги, я догнала брата на втором этаже.
Севкин запал закончился. Теперь он просто плёлся на пятый этаж. Согнулся под ношей сумки. Но не она его тяготила, а жизнь, заложниками которой мы оказались. И с каждым шагом он становился меньше, тусклее.
Проходя мимо двенадцатой квартиры, где жили Антон с тётей Валей, брат внезапно пнул коврик с надписью «добро пожаловать» так сильно, что он отлетел к стене с электрическими счётчиками. Без единого звука.
Я вернула коврик обратно. Выровняла.
Кинулась за Севкой. Хотела отчитать, но, наткнувшись на взгляд, полный отчаяния и невыплаканных слёз, осеклась. Он всё знал. Долбить не было никакого толка.
У двери в квартиру брат остановился. Я тихо открыла своим ключом. Прислушалась. Вдохнула запах перегара. Он приводил в чувство после милых чаепитий лучше холодного душа. Но надежда ещё была.
Мы тихо, стараясь не шуметь, вошли в тёмный коридор. Я прикрыла дверь и только тогда отпустила защёлку. Медленно, чтобы не издавать ни звука, начала открывать молнию.
Но это было напрасно. На кухне звякнул чайник и чиркнула спичка. Грохнул по полу отодвигаемый от стола табурет. А потом отец грубым, каркающим голосом рявкнул:
– Настька, падла! Живо сюда!
Я помогла раздеться Севке и, подтолкнув его в сторону детской, шагнула к отцу. Глава семьи сидел, привалившись спиной к грязным обоям, и было понятно, что уже напился. Его мутные глаза повернулись в мою сторону. Перед отцом стояли початая бутылка и пустой стакан.
– Ну, – выдохнул он перегаром, когда я подошла ближе, шаркая стоптанными тапочками, – рассказывай. Что за хрен вчера меня на лестнице вязал? Думал, приснилось. А сегодня двинул рукой и вспомнил. – Он сплюнул под ноги. – Ты что? Хахаля завела, который меня домой не пускает? Вконец охренела?
На сладкое
Квартира была мерзкой. Она мне напоминала скорлупу яйца на помойке. Когда-то в нём теплилась жизнь пушистого птенца. А теперь его и снаружи, и изнутри залило помоями и забило грязными навозными жуками.
Вонь дома стояла невыносимая. Она била в нос перегаром, кислятиной, чем-то пригоревшим и протухшим луком. Занавески на окне были такого же цвета, как и всё вокруг. Грязного.
– Ты что с хахалем твоим, который меня домой не пускает? – переспросил отец, когда я подошла ближе.
Уйти было невозможно. Надо стоять до тех пор, пока не отпустит. Иначе будет скандал. Снова вломится в нашу комнату, напугает Севку. Ничего, я потерплю. Сжав кулаки, ответила ровно:
– Нет у меня никакого хахаля.
– А как они теперь называются? – не унимался он. – Трахари?
– Пап, это наш сосед с третьего этажа.
– Не свисти. Нет там таких.
– Есть теперь.
Мать ввалилась на кухню шаркающей походкой. В замызганном халате, с растрёпанными волосами и перекошенным лицом. Мне вспомнились слова Тамары Васильевны о том, что мать была красавицей.
Теперь она была помятой. Это относилось не только к халату. На лице отпечатались складки подушки. Волосы на затылке были приплюснуты, как у старой куклы. Ни грамма красоты, веселья и задора.
Бабушка сказала, что я на неё похожа? Меня передёрнуло.
– Чё? – не понял отец.
– Через плечо, – вяло огрызнулась мать, проходя мимо меня к столу. – Дай сюда.
Она взяла бутылку водки и придвинула стакан к краю. Рука дрогнула. Резко пахнущая жидкость выплеснулась через край.
– Куда льёшь? – заорал отец.
Он протянул руку к бутылке. Дёрнул на себя. Мать не стала спорить. Схватила стакан и крупными глотками выпила водку. Шумно уткнулась в руку и вдохнула.
Меня чуть не вывернуло наизнанку. Какой чай? Какие салфетки? Виноградное варенье? У нас и яблочное закончилось лет десять назад. Я помнила это время, но уже не верила в его реальность.
Мать прошаркала дальше. Рухнула на стул возле неработающего холодильника. Повернулась в нашу сторону. Пока отец из горла пил водку, договорила:
– Это Вальки Малининой сынок тебя вчера скрутил.
– Так он же щенок ещё. Сколько ему? Лет пятнадцать?
– Больше, – мать отобрала у него бутылку и приложилась сама. – Он Настьки нашей лет на пять старше. Значит, чё? Где-то двадцать три?
– Да ну! Это бугай какой-то! – не поверил отец. – Это Настькин хахаль, я тебе говорю!
– Да мало ли чё ты говоришь! Я сама вчера шла мимо их компании. Они между третьим и четвёртым квасили на подоконнике! Ты уже на рогах волокся, не заметил!
Я смотрела на этих несвежих безумных людей, и моё сердце разрывалось от боли. Это моя семья. Они же не были такими! Любили друг друга. Тамара Васильевна говорила, что мать выбрала отца, хотя и другие претенденты были!
Мне было невыносимо смотреть на этих невменяемых людей. Захотелось хоть каплю семейного тепла. Я достала из пакета два кусочка бисквита и, положив их на тарелку, поставила перед родителями. Оставшийся кусочек замотала пакетом.
Они замерли, словно не веря своим глазам.
– Эт чё? – спросила мать сипло.
– Бисквит, – ответила я, двигая в её сторону тарелку. – Угощайтесь.
Мать схватила кусок пирога и с жадностью, почти не прожёвывая, начала есть. От зарумянившегося кусочка сыпались крошки на неё, на стол, на липкий, давно не мытый пол.
И снова к горлу подкатила тошнота.
– О, нормально, – пробормотала она, продолжая жевать. – Откуда такая роскошь? Деньги завелись?
В груди заскребло. Признаваться в том, что это пекла я, и мы были с Севкой в гостях, а тем более у бабушки Антона, было опасно. К тому же и не хотелось. Казалось, если я расскажу – предам что-то светлое в этом дне.
– В колледже пекли. Остатки дали, – вырвалось у меня.
– Хоть какая-то польза от тебя есть. А то я уж думала, ты совсем бестолочь выросла. Как папаня твой, – она кивнула на отца, облизала пальцы и вытерла их об халат.
– Заткнись, – огрызнулся тот, жуя свой кусок. – Слышь, – отец ткнул в меня пальцем, едва не попав в лицо. – Если я узнаю, что ты там с кем-то шляешься и мне дорогу переходишь – убью. И его, и тебя. Поняла? Мне дочь-шлюха не нужна.
– Валера, да успокойся ты, – мать закурила, стряхивая пепел прямо на пол. – Чего ты к ней пристал? Она же дура ещё, не понимает. А если и приведёт кого в подоле, – она хрипло засмеялась, и смех этот прозвучал как удар хлыста, – то выгоним обоих. Или ты думаешь, я с твоими выродками нянчиться буду? Ага, щас!
Они начали говорить о своём, и, увидев, что ко мне у них больше нет вопросов, я выскользнула из кухни. Зашла в детскую, закрыла за собой дверь на щеколду. Прислонилась головой к крашеной поверхности.
Мне было невыносимо горько после тёплого завтрака и душевных разговоров окунуться по макушку в смрад ежедневной жизни. Хотелось сбежать отсюда немедленно.
Я даже потянулась снова к щеколде, но в этот же момент почувствовала, как к моей спине прижался Севка. Уткнулся головой между лопаток. Маленький дрожащий комочек. Это меня привело в чувство.
Мне плохо? Я уже взрослая лошадь, а вот у Севки детства нет, не было и уже не будет. Его глаза блестели, но брат не плакал.
– Насть, – прошептал он. – А бисквит? Ты зачем им отдала? Он же наш!
Мне было неприятно от всего сразу. И от этого «им» особенно.
– Они наши родители. Семья.
Севска то ли всхлипнул, то ли фыркнул. Я вздохнула. Достала из пакета остатки бисквита. Дрожащими пальцами протянула Севке. Глаза брата стали бездонными. Словно я подарила ему самолёт.
– На, – сказала еле слышно. – Ешь. Только тихо.
Он взял обеими руками. Разломил пополам и вернул мне мою часть. Со своей сел на матрас у стены, поджав ноги. Начал есть. Маленькими кусочками, тщательно пережёвывая и не теряя крошек. Стараясь растянуть удовольствие.
Закрывал глаза, когда жевал, будто пытался запомнить этот вкус надолго. Улыбался. А я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается жгучая боль.
Я села рядом и откусила небольшой кусочек. Сладость бисквита смешалась во рту с солью слёз. Потому что я понимала: вкус закончится, и продолжится обычная жизнь без просветов и сладостей.
И особенно горько было оттого, что в ней нет ни Антона, ни его бабушки, ни чаепитий с сервизом. А есть только матрас, грязная кухня и страх попасть под горячую руку.
На секунду вспомнился тёплый свет лампы под абажуром. Запах ванили и чистоты. Тамара Васильевна, глядящая на меня поверх очков. Прикосновения Антона под столом. Его взгляд, от которого внутри всё переворачивалось.