Сердце колотилось так громко, что заглушало барабаны. Только пульс в ушах, только его дыхание — рваное, горячее на моих губах.
Он расстегнулся одним движением — и я почувствовала, как что-то горячее, твёрдое, невероятно большое прижалось к внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на разгорячённой коже.
Страх вспыхнул острой вспышкой.
Он слишком большой.
Это будет больно.
Я не...
— Дыши, — прорычал он мне в ухо, его губы почти касались кожи. Не просьба. Приказ. Обещание контроля и напоминание о том, кто здесь главный.
Губы коснулись моих — едва, невесомо, дразняще.
— Дыши, — повторил он. — И позволь мне….
Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, завоёвывая территорию, которую никто никогда не брал так. Я была готова — стыдно, унизительно готова после того, что он сделал со мной пальцами минуту назад, — но его размер всё равно превращал вход в испытание. Тело сопротивлялось инстинктивно, пыталось защититься от вторжения.
Он продолжал — неумолимо, медленно, давая мне почувствовать каждый миллиметр.
— Слишком... — Голос сорвался, и мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы на багровых рунах. — Много...
Янтарь в зрачках поймало мой взгляд. Удержало. Не дало отвести.
— Ты справишься. — Это прозвучало не как утешение. Как факт. — Потому что ты создана для этого. Для меня.
Бёдра качнулись — короткое движение, ещё дюйм внутрь.
Я всхлипнула, и он поймал звук своим ртом — поцеловал жёстко, требовательно, языком проник между губ, воруя дыхание, которого у меня и так не было.
Мир сузился до ощущений.
Его рот на моём — горячий, настойчивый, с привкусом мёда и дыма.
Ладонь на моём бедре сжалась почти до боли — обещание власти и обещание того, что он не отпустит.
Его член, входящий в меня так медленно, что я чувствовала каждую вену, каждый изгиб.
Руны на его коже пульсировали теплом — постоянным, проникающим сквозь ткань, впитывающимся в плоть. Магия текла в меня вместе с ним, обвивалась вокруг позвоночника, оседала где-то в костях.
— Ещё немного. — Слова растворились в моём рту, и голос дрогнул — едва заметно, но я услышала. — Почти... почти...
Последний рывок — резкий, глубокий, до упора.
Мой крик вырвался из горла, громкий, отчаянный, эхом прокатившийся по поляне.
Он замер. Полностью внутри. Так глубоко, что я чувствовала его у самого края, там, где кончалась я и начиналось что-то неизведанное.
— Вот так. — Рычание прозвучало торжествующе, тёмно, хищно. — Вот так, смертная. Весь. До последнего дюйма.
Мышцы на его руках, державших меня, вздулись. Напряглись так, что вены проступили под кожей. Я видела, как он сдерживается — с усилием, граничащим с мукой. Как желвак ходит на скуле. Как пот выступил на висках, блеснул в неверном свете костров.
Боги.
Он был прекрасен — как лесной пожар, как шторм, как то, от чего нужно бежать, но невозможно оторвать взгляд.
Секунда. Две. Вечность.
Он давал мне время приспособиться, растянуться вокруг него.
А потом начал двигаться.
Медленно вышел почти полностью — я застонала от потери — и вошёл обратно. До упора. Одним плавным, жёстким толчком.
Звук, который вырвался из меня, был неприличным.
Он усмехнулся — тёмно, торжествующе — и повторил. Снова. И снова. Выстраивая ритм — жёсткий, размеренный, первобытный.
С каждым ударом моя спина поднималась по коре. С каждым движением резьба коры впивалась в кожу, оставляя отметины. Дерево за спиной было живым, горячим — пульсирующим в такт его движениям, такт моего сердца, такт барабанов, которые гремели всё громче.
Магия в воздухе сгустилась — плотная, липкая, почти осязаемая. Я чувствовала её на коже, как невидимые руки обвивались вокруг нас, впитывались через поры. Она смешивалась с запахом — дыма от костров, осенних листьев, яблок, падающих где-то в темноте, и под всем этим — его запах. Мускусный. Терпкий. Дикий.
Вокруг нас поляна превращалась в нечто другое.
Я слышала — сквозь туман, сквозь гул в ушах — как другие пары начинали делать то же самое. Стоны. Смех. Влажные звуки плоти о плоть. Кто-то совсем рядом — фейри с оленьими рогами прижимал девушку к соседнему дереву, её ноги обвились вокруг его талии точно так же, как мои вокруг...
Боги, они смотрят.
Все смотрят.
Стыд вспыхнул — острый и жгучий.
— Не смей. — Ладонь на моём бедре сжалась — не больно, но достаточно, чтобы вернуть фокус на него. — Не смей прятаться.
Взгляд горел — требовательно, беспощадно. Не давал отвести глаз.
— Пусть смотрят. — Бёдра ударили особенно жёстко, вышибая воздух. — Пусть видят, как смертная развалилась в руках короля. Как она стонет. Как она принимает каждый дюйм и просит ещё.
— Я не прошу, — выдавила я, цепляясь за остатки гордости.
Он засмеялся — низко, темно.
— Нет? — Движения замедлились. Почти остановились. — Тогда, может, мне прекратить?
— Не смей, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.
Триумф вспыхнул в его взгляде.
— Вот и славно.
Он вышел из меня — медленно, мучительно медленно — и я застонала от внезапной пустоты, от потери того наполнения, которое ещё секунду назад казалось невыносимым, а теперь его отсутствие было ещё хуже.
Не дав мне опомниться, он развернул меня одним резким движением — легко, будто я ничего не весила, будто моё тело принадлежало ему, а не мне. Лицом к дереву. Кора оставалась тёплой под моей грудью, почти живой. Руки сами потянулись вперёд, пальцы нашли резные узоры на стволе и вцепились в выступы, ища хоть какую-то опору в мире, который вдруг перестал подчиняться законам гравитации.
— Держись, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, и я почувствовала, как его ладонь легла на поясницу — горячая, тяжёлая, требовательная. Надавила, заставляя прогнуться сильнее. — И не отпускай, что бы ни случилось.
Я выгнулась под этим давлением — не думая, не контролируя, моё тело само подчинилось его воле, бёдра выставились назад, открываясь, предлагая, умоляя.
За спиной раздалось рычание — такое низкое и хищное, что по позвоночнику пробежала дрожь. Не страх. Что-то другое. Что-то первобытное и тёмное.
— Совершенство, — выдохнул он, и его ладони легли на мои ягодицы — обжигающе горячие, властные. Сжали. Развели в стороны, обнажая меня полностью, и я должна была почувствовать стыд, унижение, но вместо этого... — Чёртово совершенство.
Вместо этого я хотела большего.
Я почувствовала, как он прижался ко входу — горячий, твёрдый, огромный — и на секунду замер, дразня, заставляя ждать. А потом вошёл. Одним долгим, медленным движением. До упора. До самой глубины. Наполняя меня так, что я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать.
— Боги, — простонал он за моей спиной, и его пальцы впились в мои бёдра. — Ты... совершенна...
Он начал двигаться, и я перестала контролировать хоть что-то. Могла только вцепиться в резьбу на дереве, пока он брал меня — ритмично, безжалостно, каждый толчок загонял глубже, сильнее, выводя из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения — его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.
Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.
Звуки были непристойными — мокрые, ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание — рваное, хриплое. Моё — всхлипывающее, прерывистое. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.
Это неправильно.
Тихий голос — тот самый, рациональный, контролирующий — попытался пробиться сквозь туман.
Тебя видят. Сотни существ. Ты на виду, как...
— Как королева. — Слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. — Как богиня. Как то, чему поклоняются.
Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку — припухшую, чувствительную, нежную — и надавили.
Мир снова заискрился.
— Ещё рано. — Он убрал руку, и я всхлипнула от потери. — Не сейчас. Не так быстро.
— Пожалуйста, — вырвалось помимо воли.
Он застыл. Полностью внутри. Не двигаясь.
— Что ты сказала?
Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.
— Пожалуйста, — повторила я тише, срывающимся голосом.
— Пожалуйста, что?
Ублюдок.
Он наслаждался этим. Моей капитуляцией. Моей потребностью.
— Пожалуйста... не останавливайся.
Он рассмеялся — низко, торжествующе — и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.
— Вот и хорошо.
Потом вышел и вбился обратно — жёстко, глубоко — и начал снова. Быстрее. Яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие. Не различала. Не хотела различать.
Хотела только этого — его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё — мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.
— Смотри. — Пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.
Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.
Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду — на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.
— Это Самайн. — Зубы сомкнулись на мочке уха. — Праздник урожая. Плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается. Когда мы отдаёмся инстинктам.
Удар — особенно глубокий.
— Когда магия течёт свободно.
Ещё один.
— Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.
Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.
— И я оплодотворяю тебя магией. — Пальцы начали описывать круги — медленные, мучительные. — Заполняю до краёв. Делаю своей.
Его слова острее вспыхнули в сознании.
Оплодотворяю?
Ребёнок? Беременность?
Сквозь туман удовольствия пронзил страх — острый и отрезвляющий.
Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.
— Нет. — Дыхание перехватило. — Ты не можешь... я не...
Он полностью замер глубоко внутри.
