Шаркая ногами, Илья Ильич снова вернулся в кресло под свет желтой настольной лампы.
Книга эта Библия. И надо признаться, что читает он ее порой с великим интересом. Пусть не все там и понятно.
Эти разговоры, когда они обсуждают прочитанное… Он слушает. По роду своей прежней деятельности он привык внимательно и очень въедливо слушать людей, но решал, как трактовать их слова, намерения и поступки, всегда сам. Но тут эти разговоры о духовном после чтения Библии…
Илья Ильич скользнул взглядом по стеллажам с книгами в комнате. Сколько томов… Всю свою библиотеку из московской квартиры он свез сюда, в коттедж. А квартиру без книг оставил ей, внучке. Она этих книг никогда не прочтет. Он, правда, тоже не читал особо, но… эта библиотека всегда создавала настроение. Особенно полки с мемуарами. Многих, которые писали эти мемуары, он помнил и знал.
Но сейчас из всех книг его интересовала лишь эта одна. Илья Ильич уселся поудобнее в кресле, накрыл колени пледом и пролистал Библию.
Пророк Иезекииль, стих двадцать третий. Сестры Огола и Оголива, принадлежавшие Господу, но не оставшиеся ему верными.
Читая, он улыбался – они смущались, когда он затевал обсуждение двадцать третьего стиха. Они смущались и говорили – что вы, право, Илья Ильич. Женщины, они всего лишь женщины, хоть и в монашеской одежде.
Скользя взглядом по строчкам, он чутко прислушивался к шуму дождя – не раздастся ли звонок или чей-то голос окликнет с улицы, прося открыть калитку.
Нет, пожалуй, в дожде и не услышишь, а то еще и задремлешь тут в кресле. Звонок в дверь громкий, он разбудит, а вот насчет калитки…
Илья Ильич встал, решительно накинул куртку, сунул ноги в разношенные кроссовки без шнурков с открытой «липучкой», взял зонт и вышел из дома под дождь.
Он добрел до калитки и открыл щеколду. Лишь набросил сверху на створ калитки и забора специальное железное кольцо, так что все его гости могли бы открыть калитку самостоятельно и зайти в сад, чтобы уже из сада позвонить в дверь. Так он поступал и раньше. Это был своеобразный знак гостеприимства. И одновременно знак боязни одиночества.
Если что-то, не дай бог, случится – сердечный приступ там или удар… Те, кто о нем заботятся, да и вообще соседи, люди придут… найдут, помогут, вызовут «Скорую помощь». В его возрасте в таком доме нельзя забаррикадироваться, нельзя запираться на все замки.
Боязнь воров и грабителей – это одно. Но боязнь внезапного ухудшения самочувствия, боязнь смерти – это другое. Тут уж надо выбирать.
Дождь начал понемножку стихать. Небо над поселком «Маяк», утопающим в золоте и багрянце подмосковной осени, постепенно светлело.
Глава 3
Страшилин
Глазунья из трех яиц шкворчала на сковородке, пузырилась, плевалась жиром бекона, дразнила обоняние, но, увы, не радовала глаз. Вся какая-то косая, съехавшая набок.
Андрей Аркадьевич Страшилин убавил огонь на плите и тоскливым взором окинул кухню. Бардак…
После ухода супруги он ощущал себя на кухне в процессе готовки обеда или ужина словно на горячих угольях. Вещи, которых прежде он в упор не замечал, считая само собой разумеющимися и обыденными, внезапно превращались в чудеса с норовом и собственным непредсказуемым вектором поведения: молоко скисало, спагетти отчего-то не желали помещаться ни в одну из кастрюль и торчали, как спицы, из кипятка. Мясо, когда он его пытался жарить на гриле, превращалось в черный шмат не пойми чего. Духовка раскалялась, как домна. Жир постоянно заляпывал всю варочную поверхность и столешницу, и обычным туалетным мылом отмыть его было невозможно. Приходилось тащиться в хозяйственный за моющим средством. Каким?? Посудомойка выдавала после сеанса посуду не идеально чистой – например, в чашках внутри сохранялся темный налет от чая и кофе.
Яичница опять подгорела – мать ее за ногу!
Сотовый звонил.
Попугай Палыч, лысый, старый и вредный, орал, сидя на кухонном шкафу: «Не в свои сани не садись!!!»
– Не вопи под руку!
– Андрюююююююшаааа!! Кррррасавец!
– Умолкни ты.
– Не в свои сани не садись!!
У попугая Палыча мозгов в крохотной башке было, наверное, столько же, сколько и у некоторых обвиняемых и подозреваемых, а также и свидетелей, которых Андрей Страшилин повидал за свою жизнь. Но вредности и стеба у попугая, а также едкого юмора было несомненно больше.
– Машка придет, заберет тебя к себе, старый предатель, – объявил попугаю Страшилин и неловким жестом перекинул яичницу со сковородки на тарелку.
Дочь Маша полгода как вышла замуж за хорошего парня и теперь, обзаведясь собственной семьей, в дела отца и матери, находящихся в разводе, не вникала принципиально. Однако попугая Палыча она пообещала забрать.
Страшилин утер пот со лба кухонным полотенцем, снял очки. Решил даже умыться тут же, на кухне, из-под крана над мойкой. Массивный, полный, двигался он по маленькой кухне как слон в посудной лавке, постоянно что-то задевая и роняя на пол – то ложку, то нож, то деревянную мешалку, а то и тарелку – бац! Вдребезги!
Он сел за стол и глянул на часы – к счастью, сегодня выходной, а насчет времени уже и не поймешь, что это у него – завтрак или обед. Два часа потратить на то, чтобы зажарить простую яичницу! Как жена все успевала? Как она со всем управлялась – с готовкой, посудомойкой, стиральной машиной, походами по магазинам, постоянным просмотром кулинарных и музыкальных передач по телевизору и бесконечной болтовней с приятельницами?
Он подцепил вилкой твердый, как щепка, кусок пережаренного бекона. Попугай Палыч шумно слетел с холодильника и приземлился прямо на стол. Заплясал на коротеньких лапках:
– Палыч хочет мыться!
– Обойдешься, – отрезал Страшилин. Потом встал, открыл холодильник, достал из контейнера абрикос и порезал его на дольки. Привередливый Палыч обожал, когда его кормили фруктами с рук.
– Опять где-то нажжжжжжжрррррался!!
Попугай проскрипел это голосом жены. И чуть не подавился абрикосом. От этого упрека Страшилин почувствовал, что теряет аппетит. Ну вот… Жены с ним больше нет, а все ее претензии, склоки и скандалы, как призрак, все еще витают по квартире.
Жена обвиняла его беспочвенно… нет, «почвенно», конечно, они же всегда во всем правы, эти «бывшие». Жена обвиняла его в пьянстве, в постоянном отсутствии дома (как будто он гулял или прохлаждался где-то!), в игнорировании интересов семьи и ее, жениных, нужд и чаяний. Она обвиняла его в невнимательности. И еще в двадцати двух смертных грехах.
Жена обвиняла его, как прокурор. А изменила ему с судьей. Вот правда жизни. Вот ирония судьбы. С судьей Высшего арбитражного суда – вдовцом почтенным, старше себя на двенадцать лет, жена Страшилина познакомилась в Сочи, когда поехала туда на отдых с подругами. Страшилин, как всегда, зашивался с очередным расследованием и не мог позволить себе отпуск в бархатный сезон.
И сейчас они уже развелись и делили имущество.
Попугая Палыча обещала забрать дочь, которой на их развод было наплевать.
Палыч, танцуя на лапках, подкрался близко и нежно ущипнул Страшилина за палец.
– Андррррррюююююююшааа…
Страшилин почесал попугаю лысую «маковку», потянулся за пачкой сигарет и закурил. Потом достал из холодильника банку пива.
Что ж… в разводе, в новой его холостяцкой жизни есть и светлые стороны. Например, теперь можно дымить сигаретами прямо на кухне, а не бежать каждый раз, как вор, на лоджию. И пить можно…
Он открыл банку с пивом. Ледяная горькая влага… Не тот ли вкус у напитка забвения?
Глава 4
Хикикомори
Леночка – внучка Ильи Ильича Уфимцева – жила одна в большой четырехкомнатной квартире на Трубной площади. Квартира, покрытая пылью, напоминала склеп, но Леночку это волновало мало.
День Леночки начинался когда как – когда очень рано, часов в шесть утра, а когда и в два часа дня. Все зависело от того, хочет или не хочет она покидать постель, вставать и тихо слоняться по просторной, гулкой, набитой вещами квартире.
Леночка не слишком вдавалась во всякие там подробности, но знала, что она – хикикомори. Это слово такое японское из Интернета, обозначающее молодых затворников в четырех стенах. Леночка на пороге своего двадцатипятилетия не любила японские термины, но любила японский зеленый чай и суши.
Все это она заказывала по Интернету. А также многое другое – продукты, бакалею, пиццу, фильмы – сплошные новинки, товары для дома, спортивную одежду и обувь – иной она уже не признавала, и многое, многое другое.
В жизни не так уж много и нужно. Если все время сидеть в четырех стенах своей старой фамильной квартиры, потребности как-то снижаются. Например, напрочь из перечня необходимого вылетает косметика… А также модные тряпки… В салон красоты не пойдешь, об этом даже муторно думать. И густые длинные волосы растут сами собой, их незачем стричь. Когда летом жарко, можно собрать их в хвост резинкой и сесть под прохладный кондиционер в гостиной.
Затворников-хикикомори содержат родители. Так случилось и с Леночкой. Отец регулярно снабжал ее деньгами, раз в несколько месяцев клал на карту крупные суммы. Отца своего Леночка воспринимала нейтрально. Он всегда был далеко, в отъезде, за границей. Леночка рано лишилась матери, и ее фактически в детстве воспитывал дед Илья Ильич, потому что отец в то время работал на Ближнем Востоке в дипломатической миссии и постоянно решал какие-то сложные ближневосточные проблемы, забывая порой даже звонить в Москву.
Но потом Леночка выросла и решила жить по-своему. И какое-то время жила так. Затем грянул тот скандал в их семействе, и все изменилось.
С дедом они не виделись очень давно. Он уехал жить в их загородный дом, оставив квартиру в распоряжении Леночки.
Время шло… Сначала очень быстро, весело, в постоянном движении, потом появилось ощущение пустоты и разочарования в том, что казалось таким милым и правильным, затем грянули стрессы…
Надо же, ее парень Женька, с которым они жили так классно и планировали создать семью, оказывается, все то время обманывал Леночку с ее приятельницей, а потом и женился…
Ее даже в насмешку пригласили на свадьбу. Но она не пошла к ним. Она закрыла дверь квартиры на два замка и цепочку. И с этого момента стала этим самым хикикомори. Затворницей – на которую с любопытством и жалостью косились соседи по их престижному дому в центре столицы.
Внешний мир, а также погоду и цвет неба Леночка наблюдала теперь из окон своей квартиры.
Внешний мир ограничивался крышами соседних домов – банков, особняков, театра на Трубной площади. Звуки большого города она слышала, когда открывала окно, и они ей не нравились – уличный шум, много машин.
Погода – вещь вообще непостоянная. Смена сезонов уже не имела большого значения для Леночки: зима так зима, что ж… потом весна, лето.
Она заваривала себе зеленый чай в глиняный чайник и тупо смотрела, как падают снежинки за окном или, как вот сейчас, листья на городских тополях желтеют и жухнут. Как идет дождь в октябре.
Квартира покрывалась толстым слоем пыли и захламливалась – коробки от заказов по Интернету Леночка складывала на обе лоджии. Она помнила, что в доме есть пылесос, но никогда его не доставала. Стирала, правда, в стиральной машине – свое белье и постельное. А также поливала комнатные цветы и даже подкармливала их удобрениями, заказанными опять же через Интернет.
Нет, она не скучала в своем добровольном заключении – часто всю ночь смотрела телевизор и фильмы DVD, а также сутками торчала в Интернете. Иногда в соцсетях, но мало общалась сама, больше читала чужие комментарии и разглядывала фотки.
Мир там… там, снаружи, представлялся таким неправильным, таким несовершенным. Леночка ни в чем не видела смысла – работа… зачем ей работать? Путешествовать… это сложно, утомительно и опасно, можно все посмотреть в Интернете, что нужно.
А впрочем, ничего не нужно…
Выходила на улицу она очень редко и лишь затем, чтобы сходить в банк обналичить деньги с карточки или купить что-то в магазине, чего нельзя было заказать по Интернету.
Каждый раз она ощущала, что выйти из квартиры трудно. Она надевала худи, натягивала на голову капюшон, накидывала куртку. К банкомату вообще старалась ходить вечером или в сумерках. А в магазин рано утром – к открытию. Когда совсем мало народа.
Три месяца назад отец ее приезжал в отпуск из-за границы, и когда он переступил порог квартиры на Трубной, то испытал настоящий шок. Весь свой отпуск он провел с Леночкой, уговаривая ее образумиться. Взять себя в руки и не жить – вот так.
Леночка на это возражала – папа, я ведь жила по-другому, помнишь? Но тебе это тоже не нравилось. А дед… ты же помнишь, что тогда случилось в нашей семье… и с дедом, и со мной… Ты говорил, что это позорно и недостойно. Ты рвал и метал. Ты кричал на меня… Ты же помнишь, не забыл. И вот я стала жить по-другому – теперь вот так. И что же, тебе опять это не по вкусу?
Отпуск кончился, и отец уехал, дипломатическая служба не ждет и не прощает слабостей и сантиментов.
Но все эти месяцы он регулярно звонил, требуя, чтобы Леночка стала ходить на занятия к известному столичному психологу, которого он ей нанял для тренинга. Леночка не пошла ни на один из сеансов. И тогда отец пригрозил лишить ее денежного содержания: надо же как-то на тебя влиять! Ты деградируешь как личность!
Деградирую как личность…
Леночка смотрела на осеннее октябрьское небо и пила теплый зеленый чай. Она не воспринимала слова отца оттуда, из заграничного далека, всерьез.
Однако, когда она однажды вечером выскользнула из дома к банкомату обналичить карточку, банкомат показал, что на карте – лишь остаток, деньги от отца не пришли.
Леночка вернулась домой и, не раздеваясь, прямо в куртке и кроссовках легла на диван.
Она смотрела в серый потолок на хрустальную люстру, покрытую пылью.
Хикикомори не делают ничего, их всегда кто-то содержит – родители или родственники. Это необходимое условие полного добровольного затворничества наедине с зеленым чаем и Интернетом.
Раз отец не выполняет больше этих условий, то хикикомори найдет выход из сложившейся ситуации.
У деда всегда есть деньги – там, в их загородном доме в поселке «Маяк».
Леночка даже знает, где они лежат. Дед не меняет своих привычек годами. Он закоснел в своей тупости и консерватизме.
Глава 5
Нежданное поручение
Осень… Время какое-то половинчатое, странное, полусумерки-полухмарь, косые лучи яркого солнца сквозь свинцовые тучи, брызги дождя в окно и снова яркое октябрьское солнце. Преобладание желтого цвета в палитре, и настроение от этого какое-то «желтое»: смутная тоска по ушедшему лету, холод грядущей зимы, темные вечера.
Осень Катя – Екатерина Петровская, по мужу Кравченко, капитан полиции, криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, – мягко сказать, не жаловала. Осенью, как никогда, ей хотелось покоя, тихих вечеров у камелька, заботы и поддержки. Но в последнее время их затянувшегося развода-неразвода с мужем Вадимом Кравченко, именуемым на домашнем жаргоне Драгоценным, ничего этого не наблюдалось.
Тихие вечера – это, правда, имелось в наличии. Скооооолько угодно! Об остальном – покое и камельке – оставалось только мечтать.
Утром, явившись на работу в пресс-центр ГУВД, Катя первым делом включила ноутбук и по локальной сети просмотрела, как обычно, сводку происшествий за сутки. Интернет-издания жаждали новостей и сенсаций. Но сводка ничем не порадовала – кражи в Красногорске, Егорьевске, грабеж возле банкомата, несколько ДТП. Убийств нет. Есть тяжкое телесное со смертельным исходом в подмосковном поселке «Маяк».
Катя лениво скользнула взглядом по монитору – бытовуха типичная. Написано, что это разбойное нападение на коттедж, закончившееся смертью владельца. Флаг в руки уголовному розыску на раскрытие.
Она открыла другую программу и решила пошерстить собственные запасы криминальных историй из прошлого, чтобы быстренько накатать бойкую статейку с натягом на небольшую сенсацию для «Вестника Подмосковья», где она вела полосу о криминальных происшествиях.
И вдруг в кабинете пресс-центра зазвонил телефон «Коралл». Катя удивилась – обычно звонят шефу «сверху» от большого начальства. Но шеф сидит в другом кабинете, номером, что ли, ошиблись?
– Алло?
– Пресс-служба?
– Да. Вам начальника, я сейчас позову…
– Капитан Петровская?
