Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви
Юлия Александровна Зонис
Дети богов. Фантастическая проза Юлии Зонис
Ты пересек границу миров. Ты пришел в Равнинный Храм на горе. Твое имя Андрас, и ты маркграф Бездны.
Ты потерял возлюбленную. Ты бог, но твои руки в крови, и родные тебя презирают. Твое имя Арес Эниалий, и твой дом – высокий Олимп.
Чем завершится ваша встреча, и кто из вас двоих окажется лучшим воителем Земли и Небес, достойным вывести в мир живых из преисподней Ее душу?
Автор берет нас в путешествие, где каждая страница – это шаг по краю пропасти между мирами. Где от твоего выбора, читатель, зависит, устоит ли хрупкий барьер, отделяющий наш мир от того, что скрывается в пустоте. Это не просто книга. Это ключ. Сможешь ли ты им воспользоваться?
Вторая часть дилогии «Атлант и Демиург» Юлии Зонис, лауреата премий «РосКон», «Интерпресскон», «Филигрань», «Бронзовая Улитка» и др., написана на стыке мифологической фантастики и космооперы и расширяет авторскую мультивселенную «За плечом Ориона».
Юлия Зонис
Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви
© Зонис Ю.А., 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Серийное оформление – Василий Половцев.
* * *
Автор хочет выразить благодарность всем мифологиям мира, но в особенности мезоамериканской, монгольской, саяно-тюркской, шумеро-аккадской, греческой и скандинавской, а также Хорхе Луису Борхесу, Николаю Степановичу Гумилеву, Дж. Р. Р. Толкиену и авторам вселенной Warhammer 40K, восхитительному Георгию Зотову, чей в меру упитанный образ был использован (ну, слегка) при создании Мардука Пьецуха, лучшему из редакторов Алексу де Клемешье, лучшему из бета-ридеров Федору Лисицыну, лучшему из учителей Андрею Лазарчуку и лучшему и самому терпеливому из мужей Игорю Авильченко.
Часть 1
Защита крепости
Одиссей:
Брат мой, я вижу глаза твои тусклые,
Вместо доспехов меха леопарда
С негой обвили могучие мускулы,
Чувствую запах не крови, а нарда.
Сладкими винами кубок твой полнится,
Тщетно вождя ожидают в отряде,
И завивает, как деве, невольница
Черных кудрей твоих длинные пряди.
Ты отдыхаешь под светлыми кущами,
Сердце безгневно, и взор твой лилеен
В час, когда дебри покрыты бегущими,
Поле – телами убитых ахеян.
Каждое утро страдания новые…
Вот, я раскрыл пред тобою одежды,
Видишь, как кровь убегает багровая,
Это не кровь, это наши надежды.
Ахилл:
Брось, Одиссей, эти стоны притворные,
Красная кровь вас с землей не разлучит,
А у меня она страшная, черная,
В сердце скопилась и давит и мучит.
Н.С. Гумилев, «Ахилл и Одиссей»
Пролог
Мореход
Туманный Берег есть во всех мирах, говорил мне отец, а ему дед, а ему прадед. Если ты хоть раз вставал на защиту своего дома с оружием в руках, ты защищал его крепости. Если хоть раз ты поднимал оружие с целью завоевания, ты карабкался по его отвесным утесам, его смола лилась на твою голову, его стрелы звенели, забирая твою жизнь.
Пока существует Туманный Берег, вселенная хранит статус-кво. Чаши весов застыли в шатком равновесии. Всегда будут атакующие и обороняющиеся, но граница не рухнет, ни одной из сторон не достичь победы. Число жертв бесконечно. И лишь благодаря ему жизнь не угасает, мир, обреченный и хрупкий, застыл за шаг до гибели, но никогда не сделает этот шаг. Лишь благодаря ему бесконечные войны, кипящие в ирреальности – в пустоте Эа, в Эмпиреях, в Разломе Тысячи Звезд, в Бездне, Тартаре, Йотунхейме и Нараке, – не выплескиваются в обитель людей… Но и это не все. Я слышал от отца, а тот от деда, а тот от прадеда – если ты хоть раз стоял на соленых, окровавленных камнях, защищая Туманный Берег, то судьба может вновь призвать тебя на его защиту. Из любой дали, из любых времен, живым или мертвым.
Меня звали Адским Кормчим, меня звали Повелителем Ветров, меня звали Избранником Моря. В одном из миров я даже был звездой. В одном я остался звездой, охраняя границу вечного мрака. Факт один: я всегда был вестником – беды или спасения.
Сейчас я тоже несу весть.
В лицо мне бьют соленые брызги, хотя это могут быть и метеоритные потоки. Суденышко мое треплют волны и границы гравитационных аномалий, его паруса наполнены северным ветром и солнечным ветром. Его кормило из дерева, из железа, из ультралегкого сплава, я правлю им с помощью мысли или силовых полей. Я называю его «Вингелот». «Цветок Моря» на одном из наречий Туманного Берега.
Я не был рожден там. Никто не рождается на Туманном Берегу, хотя многие умирают на стенах его крепостей и в волнах Моря Безмолвия на подступах к нему, на скалах, залитых кровью и испятнанных птичьим пометом.
Я несу весть о том, что граница с Мирами Смерти прорвана.
Вы знаете, почему Миры Смерти называются Мирами Смерти?
Потому что Туманного Берега там нет.
Глава 1
Что значит «чигиру»?
Костерок горел неверным синеватым огнем. Хотя нет, на сей раз пламя состояло из красных, оранжевых, желтых и голубоватых лепестков.
Гудвил открыл глаза и уставился на костер. На мгновение в его голове все смешалось. Ничего не изменилось, они снова очутились в Царстве Мертвых. Изменилось все, они сидят на берегу в Саутгемптоне, как несколько раз сидели с отцом и сестрами, и пекут на костре свежевыловленных мидий. Ему казалось, что он видит один костер и тысячи подобных костров, коридор пламени, уводящий в бесконечность. Потом картина прояснилась. Андрей – совсем как в ржавых землях – устроился у огня и жарил на импровизированном вертеле… Крысу???
– А, очухались, – сказал он глуховатым голосом, не оборачиваясь.
Зубы крысы, крупные и желтые, были мучительно оскалены. Гудвил содрогнулся, представив, что сейчас ему предложат это угощение. Его затошнило.
– Горазды вы спать.
Горло немилосердно болело. Но, кажется, только оно. Врач ощупал себя. Биопласта на нем не было. Ни повязок, ни раны, словно все это приснилось в вязком кошмаре. Он быстро поднял голову и взглянул на небо, с ужасом ожидая увидеть все тот же оранжево-красный оттенок, без солнца и без звезд. Однако небо было серовато-синее, кобальтовое на востоке, как бывает через час после заката. И звезды на нем имелись. Чужие звезды. Они ничем не напоминали ни рисунок земных созвездий, ни то, что он видел последние дни на Опале. Ни красной точки звезды Лейтена, ни яркого пожара Сириуса, ни косматой туманности, которую местные называли Гривой Идала и которая затопила бы сейчас полнеба на западе… Хотя стоп. Туманность была, и, отсчитывая от нее, он нашел их все – и красный карлик GJ 273, и Росс 614, и Сириус, только не на востоке, где он должен был быть сейчас, а вовсе с другой стороны. Выглядело это так, словно ребенок, веселясь, расшвырял свои игрушки по полу или взрослый выкинул из мешка игральные кости, и они раскатились по столу в случайном порядке. Или гигантская дисторция, линза, нависшая над планетой или персонально над ними, искажала перспективу. Врачу стало не по себе, и он вернул взгляд к земле. Воздух свежел. Пахло золой, поскрипывал под пальцами нанесенный бурей песок.
– Где мы? – спросил он и закашлялся.
По горлу будто ножом резануло. Такие ощущения бывали у него только при ангине. Ангиной он первый и единственный раз болел в пять лет, напугав до чертиков мать и старших сестер. Уже вечером его вылечили, но испуг и память о горящем, как будто выпил слишком горячего чая или как будто его укусила пчела, небе остались.
– На вашем месте я бы особенно не трепался, – сказал Варгас, снимая крысу с огня и внимательно изучая. – Мне пришлось влить вам в глотку кое-что не слишком приятное. Будет болеть пару дней.
– О чем… – прохрипел Гудвил.
И тут же все вспомнил.
Как человек с хрустальным взглядом бога сказал: «Решай». И какой необратимостью дохнуло от этого единственного слова. И как он хотел оглянуться на Варгаса, но так и не решился, потому что не желал знать, что там сейчас, в его глазах: ненависть, мольба или просто все тот же огонь. Как сделал шаг вперед, и еще шаг, навстречу несущемуся в лицо ветру и песку, не оборачиваясь и не видя, пошел ли за ним Варгас, и вообще ничего не видя, только переставляя ноги вперед и вперед, пока смутной завесой не забрезжил выход из ущелья. Как шагнул туда, и его тут же срубило резкой, невозможной болью. Как рухнул будто подкошенный и подумал, что умирает и что надо принять факт своей смерти очень быстро, потому что дольше пары секунд ему не протянуть.
Как внезапно ощутил во рту вкус железа. Как Варгас разжал его сомкнувшиеся в агонии челюсти мечом и как что-то влил ему в рот, что-то горячее, густое и черное, словно смола. Оно встало комом поперек горла, и тогда Варгас выкрикнул: «Глотайте же, идиот!»
И он с грехом пополам это проглотил.
Как адово пойло опалило пищевод и скатилось в желудок, как его скорчило в рвотном спазме, но Варгас зажал ему ладонью рот. А потом… потом он сам стал огнем. Языком пламени, пляшущим среди тысячи подобных языков. Как они перемигивались, вились, тянулись вверх, из бездны в другую бездну над ними. Огонь ревел и трещал, и ему слышались в этом реве слова, и он понимал их и сам повторял, повторял без конца. Пламя разгоралось все ярче. Оно наверняка спалило бы небеса, если бы Гудвил не отключился.
– Что это было? – просипел он, поднимаясь на локте. – Что вы мне споили?
– Хотите куй?
– Что-о?
– У меня на родине таких жарят на мангале. Считается деликатесом.
Варгас протянул ему крысу. Крыса, крупная для своей породы, оскалившаяся и мертвая, смотрела на Гудвила укоризненно, будто он был непосредственно виновен в ее гибели.
– Вы издеваетесь, Андрей? Или не Андрей? Как вас по-настоящему зовут?
– Сдались вам эти имена. Можете называть меня его сиятельством маркграфом Андрасом или Вороньим Принцем, если вам так приятней.
– Почему маркграфом? – выдавил Гудвил, окончательно и бесповоротно чувствуя себя дураком.
– Потому что это мой титул, – невозмутимо ответил Андрей-Андрас. – Демонов можно отнести к колониальным организмам, типа вольвокса. Рядовые бесы сливаются в великих демонов-баронов, а те – в маркграфов и герцогов Бездны. Так что каждый верховный демонический иерарх, по сути, просто колония разноуровневых огней.
Медик вспомнил пляшущие огоньки и внутренне содрогнулся.
– И вы…
– И я скормил вам мелкую часть себя, извините, других идей не было. Проще говоря, напоил своей кровью. Иначе вы бы окочурились прямо на пороге Мертвой Земли.
Отложив вертел, он поднял руку и, закатав рукав куртки, показал запекшуюся полоску на запястье. Гудвил сел и быстро ощупал лицо. Осмотрел руки. Ничего необычного, руки как руки, бледные, в грязи и песке, пять пальцев, когтей нет. Есть не очень чистые и отросшие за время скитаний ногти. Андрей наблюдал за ним с усмешкой. Крыса на вертеле тоже насмешливо скалилась.
– Не так сразу. Это происходит не мгновенно. Но вы почувствуете.
Медик с удовольствием придушил бы его за это снисхождение в голосе.
– Так вы всю дорогу знали? – с нарастающей злостью спросил он.
– Знал о чем?
– О том, кто вы такой. Все эти игры в тень смерти, Эрлика и прочее, все это притворство.
– Ничего я не знал, – покачал головой Андрей-Андрас. – Кое-что видел, когда был в коме. Кое о чем догадался. А вспомнил окончательно, когда погибли те горняки.
Злость набирала обороты, даже горло перестало ныть.
