– Так расскажите мне, – уже серьезно попросил Гудвил.
Переведя дух – от смеха все еще саднили ребра и диафрагма, – он повторил:
– Расскажите мне. Должен же я знать, во что вляпался.
– Я расскажу, – пообещал Варгас. – Но не сейчас.
– Почему не сейчас?
– Потому что мы не одни.
* * *
…И мы действительно были не одни. Рассвет миновал как миг – раскрылся, словно цветок в убыстренной съемке, затопил все небо малиновым и алым с примесью пепельной розы, отцвел, завял, осыпался и сгинул. Настал утомительно жаркий день. Мы спустились в пыльные предгорья. Здесь тоже были скалы, красные, и красная выжженная земля, присыпанная желтым песком. Землю расчертили пересохшие русла паводковых потоков. Скалы поднимались ступенями, их лица являли нам слои органической жизни за миллиарды лет. По крайней мере, на этом Опале тоже состоялась эволюция, и она была похожа на земную. А еще тут работали коммы.
Услышав слова Варгаса, я сразу попробовал включить свой и связаться со спутником и с дронами наблюдения. Никакой связи не было, однако сам комм активировался и принялся искать ИНКу. И даже что-то нащупал, однако подключиться не смог. Я указал на это Андрею (Андрасу), а тот только пожал плечами.
– Гудвил, успокойтесь уже. Это не ваш мир.
– Здесь еще не открыли квантовую связь?
Он обернулся и окинул меня все тем же неопределенным взглядом.
– Что, если я скажу следующее: в каждой ИНКе сидит ведьма и передает сигналы на Землю путем ударов в бубен и камлания? Или не ведьма, а святой старец, преклоняющий колена и читающий молитвы?
Я только плечами пожал.
– Еще неделю назад сказал бы, что вы спятили, а сейчас скажу, что все возможно.
Андрей поднял голову и взглянул на вершину утеса. Мне иногда чудилось в скалах движение, но, когда я фокусировал взгляд, все пропадало, оставались только прежние прокаленные солнцем камни. В вади – другого слова я не мог подобрать – росли чахлые ивы или что-то на них похожее. На дне некоторых пересохших русел остались лужицы воды или даже небольшие озерца. Время от времени над ущельями пролетала хищная птица, но никаких шонхоров я больше не видел. Один раз заметил белую цаплю.
– За нами следуют с рассвета, – тихо сказал Варгас.
Я равнодушно оглядел скалы.
– Вы же маркграф Бездны, Андрей. Вас это не должно пугать.
Он заломил бровь.
– В вас проснулось чувство юмора? Хороший признак, значит, вы на пути к выздоровлению.
– Оно и не засыпало.
Рядом зашелестело, со склона посыпались мелкие камешки. Я вскинул голову – и снова ничего, только равнодушная высь и крест хищной птицы наверху.
* * *
Они появились ближе к закату. Небо зарябило, пошло бликами, словно озерная гладь. Это опять напоминало фата-моргану: в вышине чудились высокие замки на морском берегу, лижущий камни прибой, окрашенный кровью солнца. Андрей смотрел на все это со странным, почти болезненным выражением.
Мы устроили стоянку, хотя не устали. Ни я, ни, конечно же, он. Меня заметно лихорадило – должно быть, иммунная система пыталась справиться с демонической кровью. Я мысленно пожелал ей удачи, но в успех особо не верил. Впрочем, если меня не убил сразу цитокиновый шторм, то, видимо, человеческий организм был более-менее совместим с кровью демона.
Доедали последние припасы, полоски сушеного мяса из даров Коба. Запивали застоявшейся солоноватой водой из небольшого озерца. На берегу даже темнели заросли камыша, у воды оказалось прохладней, чем в пропеченных солнцем ущельях.
Варгас начал разводить костер. Это ему удавалось легко, я все ожидал, когда он щелкнет пальцами и из указательного вырвется длинный язык пламени, или как там было в старых видах? Он наклонился к наваленному кучкой сушняку, и тут я снова почувствовал за спиной движение. Уже смеркалось. Каньон затопили серые сумерки. Когда я крутанулся на месте и уставился в сгущающийся сумрак, то поначалу ничего не заметил. А потом из теней проступили они. Фигуры в коричневых бурнусах, головы, покрытые капюшонами. Лиц их я не видел, но из-под капюшонов в нас упирались внимательные взгляды.
Я кашлянул и хрипло позвал:
– Андрей.
Он, даже не обернувшись, продолжил свое занятие.
– Андрей! – уже громче окликнул я.
Не то чтобы я сильно испугался – после всего пережитого страх как-то увял, потускнел и отошел на задний план, – но фигуры выглядели довольно зловеще и решительно нас окружали. Их было не меньше дюжины.
– Не кипешите, Гудвил, – отозвался мой спутник. – Это служители Равнинного Храма. Они за нами приглядывают, но не причинят зла.
Костер вспыхнул – опять я пропустил момент, когда Варгас наколдовывал огонь, – и тени рассыпались, отступили в сумерки за световым кругом.
– Что им надо?
– Они хотят, чтобы мы пошли с ними, – ответил Андрей, усаживаясь у огня в своей обычной позе – ноги поджаты, подбородок упирается в сцепленные руки.
Так он здорово напоминал химеру с крыши какого-нибудь готического храма. В небе над нами по-южному быстро разгорались крупные звезды. Завели свою песню цикады. Тень Варгаса упала на ступенчатый бок скалы, и сходство с химерой усилилось.
– И мы пойдем с ними? – спросил я.
– Пойдем.
– Почему?
– Потому что у них есть шонхор. Вы его видели там, на «изнанке».
Он неопределенно махнул рукой назад, в том направлении, откуда мы пришли.
– Шонхор. Хорошо. А что мы вообще будем тут делать?
Варгас обернулся ко мне, и его огненные глаза ярко блеснули.
– Насчет вас не знаю. А я намерен дождаться, пока соберутся мои легионы. А также планирую выяснить, какая хитрожопая сволочь выследила меня в Мирах Смерти и отправила за мной Мунташи.
С минуту я переваривал это сообщение и вглядывался в темноту, но служители Равнинного Храма, мангасы, джинны или кем они там были, больше не проявляли себя.
– Вы говорите так, будто не хотели вернуться, – наконец выдавил я.
– Я хотел вернуться, – спустя пару секунд молчания ответил он. – Но мне не нравится, что меня к этому принудили.
У меня на языке так и вертелся вопрос насчет собирающихся легионов, однако тем вечером я его не задал.
Глава 2
Брейдаблик, Дион, Эмпиреи – Башня Ворона, Нью-Вавилон, Земля – Горменгаст – Пламя Бездны
…В комнате беспорядок. Постель разворошена. Пахнет тяжелыми духами, фимиамом, смазкой и спермой. Кровать с высоким балдахином, потолок с лепниной, ряд статуй вдоль стен – все это могло быть когда-то красиво и даже величественно, но теперь испятнано, покрыто жирной свечной и факельной копотью и безобразно.
На постели лениво возятся трое. Обнаженный, рослый и очень широкоплечий юноша со слипшимися от пота темно-русыми волосами и две голые девицы – одна, светлокожая, перекинула ноги через бедра своего приятеля и дремлет, вторая, смуглая, восточного вида, пытается заплести ему волосы. Он раздраженно и сонно отмахивается. Спертый воздух недвижим, слышится жужжание одинокой мухи и треск пламени в больших бронзовых светильниках.
Дверь не распахивается, не слышится звук шагов, но в комнате проявляется некое новое присутствие. Сначала это просто тень, темный силуэт на фоне балдахина. Затем глаз улавливает блеск золотых доспехов, голову Медузы, прибитую к щиту, обоняние щекочет острый птичий запах, запах совиных перьев. Та девица, что не спит, тихонько взвизгивает и прикрывает смятой простыней грудь с большими сосками.
– Прочь пошли, – тихо шипит фигура.
Две девки резво выбираются из месива покрывал и простыней и исчезают в сумраке. Юноша садится и недовольно щурится.
– А. Это ты. С чем пожаловала?
Голос у него низковатый и хриплый.
Воительница с головой совы присаживается на кровать. Щит и копье остаются лежать у нее в ногах. Она недовольно оглядывает помещение.
– Бальдр, малыш, – гортанно клекочет она, – до какой степени можно засрать дом?
– Это не мой дом.
– Тем более. Мои родственники приютили тебя и твою родню в Дионе, и что? Однорукий подсел на белену и грибы и всех задирает, обожравшись своего дурмана. Светлый Фрейр дуется в кости, а ты пьянствуешь и развратничаешь.
Юноша садится, опустив ноги на замусоренный пол.
– Это все потому, что у нас нет дома, Промахос. Вы-то ловко свили себе гнездышко в эфирных слоях Марса, а у нас зима Фимбул отняла все.
– Не все. Но кое-что.
– Так зачем пришла?
Он встает, ничуть не стесняясь своей наготы, подходит к невысокому мраморному столику. Нащупывает кувшин, принюхивается.
– Могу угостить тебя кислым фалернским.
– Я не твоя шлюха, малыш, – говорит совиноголовая. – И уж точно пришла не за этим.
– Зачем же?
Он наливает себе вина в золотой кубок, кубок с искусной чеканкой, с ручкой, обвитой филигранно сделанными виноградными лозами, и, морщась, пьет.
– Ты говоришь, что вы все потеряли в зиме Фимбул.
– Это так. Иначе бы не сидели у вас тут приживалами.
– Я не могу вернуть тебе утерянное. Но, возможно, тебе выпал шанс отомстить.
Юноша по имени Бальдр оборачивается к ней и дурашливо воздевает кубок.
– За птичьи перья на моем ковре и долгожданную месть!
Допивает его залпом, дергая острым кадыком. Его тело, покрытое потом, чуть блестит в полумраке – или даже светится собственным приглушенным светом, тускловатым, но различимым.
Женщина на кровати поводит головой, и на месте лунообразного лика совы появляются точеные черты красавицы-эллинки. Правда, глаза остаются чуть выпуклыми, огромными и с золотистыми крапинками.
– Ну так что, ты расскажешь мне, Афина, кому именно я должен мстить и за что?
Женщина скидывает с кровати грязные простыни и укладывается прямо на лакированное дерево, благородный палисандр. Она вытягивает ноги и улыбается.
– Говорят, когда-то у тебя была прекрасная юная невеста, Бальдр. Что с ней стало?
Молодой великан, нахмурившись, ставит кубок на стол. Похоже, он волнуется – основание кубка громко стучит о мраморную столешницу.
– К чему это?
– Ее звали Фрейя, в честь солнцеликой богини, и она была из рода светлых альвов, ведь так? Я слышала, с ней случилось что-то очень плохое.
– Промахос, – уже с откровенной злостью говорит хозяин дома. – Либо говори прямо, либо угребывай отсюда.
– Кажется, эта рана еще болит?
Богиня улыбается, и улыбка ее равно сочится ядом и медом.
Юноша оглядывается, снова сжимает кубок, как будто подумывает, не запустить ли им в гостью. Золото мнется в его руке, как бумага.
– Хромцу это не пришлось бы по вкусу, – мурлычет Афина.
– Ты будешь говорить?!
– Я все тебе расскажу, – все с той же ядовито-сладкой улыбкой произносит она. – Но прежде, мальчик, ты кое-что для меня сделаешь.
Она закидывает голову и раздвигает ноги, длинные и белые, как хитоны молчаливо выстроившихся вдоль стен статуй. На какое-то время мир для юноши становится темен и солон. А потом, после того, как все завершается, богиня упирается пальцами босой ноги ему в подбородок, запрокидывает лицо и глядит, свирепо, жадно, и разочарованно произносит:
– Какой ты все-таки жалкий, Бальдр. Ты совсем не похож на него.
* * *
…В это же время ворон летит над крышами огромного, невероятно огромного города в совсем другом месте. В реальности, на Земле, над Нью-Вавилоном. Под его крылом проносятся шпили и башни, огромные зиккураты святилищ и храмов Бельфегора и Астарота/Астарты, трубы тысяч заводов, котельных и фабрик, десятки тысяч развязок и мостов. В этом полушарии сейчас царит ночь. Город раскинулся на неисчислимое множество лару во все стороны и с орбиты кажется ожерельем огней, но ворон летит куда ниже. Ему видно пламя, вырывающееся из фабрик-кузниц. Его слабое обоняние улавливает зловоние городских каналов и запах крови, фимиама и дыма, тяжелую вонь мазута. Он слышит скрежет и лязг многочисленных механизмов, музыку из домов увеселений и питейных заведений, гудение машин, барж и сухогрузов на черной полноводной реке, он различает, как движутся в сумраке портовые краны и железнодорожные составы. Этот город похож на гигантский часовой механизм из камня, меди, латуни и бронзы, он грохочет, он состоит из множества деталей и слоев, он возносится в небо на сотни бер и уходит в глубь почвы и лежащей под ней породы. Он опоясан тончайшими столбиками орбитальных лифтов. Космические платформы – его корона, его существование зависит от миллионов механизмов и десятков миллионов живых душ, сваи его титанических конструкций дырявят базальт, и каменная туша материка оседает под его тяжестью.
На востоке разгорается заря. Ворон спешит, он хочет успеть до света. Он приближается к башне, стоящей чуть особняком. Пригороды, и ровные квадраты многоэтажных новостроек, и грибные россыпи трущоб, наслаивающихся друг на друга, стараются держаться подальше от этого здания. Они загораживаются кладбищами машин, многоэтажными паркингами, площадками для игры в мяч и для командных состязаний, зарослями сорняков и заборами с колючей проволокой. Башня стоит на скале. Она не довлеет над городом – просто потому, что невозможно довлеть над чем-то настолько гигантским, – и все же ее присутствие ощутимо. В ее стенах нет окон, лишь одна обзорная площадка ближе к плоской, увенчанной каменными зубцами крыше. Ее ворота выше уровня городских стен, и ведущая к ним дорога вьется серпантином вдоль тела скалы. На дороге пусто. Ее не освещают фонари или факелы. Оттуда, где сейчас находится ворон, башня кажется гигантским доисторическим моллюском, чертовым пальцем, торчащим из городских кварталов и укоризненно грозящим небесам.
Ворон подлетает к обзорной площадке башни… и исчезает.
* * *
– Фальварк.
