В семь часов миссис Бизли начала готовиться к нашествию. Она с некоторым трудом переместилась за свой письменный стол. Я оказался по одну сторону от нее, а Роберт и мистер Бизли – по другую. Разложив перед собой несколько листов бумаги, она взялась за ручку. Все стихло. Через несколько минут она принялась писать, медленно и аккуратно. Кожа между бровями слегка напряглась, щеки едва заметно втянулись, но в остальном она сохраняла бесстрастность. С таким видом можно и подбивать баланс по счетам, и формулировать совет несчастному ребенку. Но в действительности, как мы обнаружили, на бумаге появилось восторженное послание Олдоса Хаксли, которое зафиксировало его предсмертные ощущения под ЛСД.
– Вы знали наперед, что это Хаксли?
– Нет.
– Но вам был какой-то голос?
– Нет, я еще в прошлый раз сказала: голосов не слышу. Просто чувствую… некую сосредоточенность.
– Но вы хотя бы понимали, что ведете запись?
– О да, но меня направляют чернила: я не могу и не собираюсь следовать за смыслом. Ощущение такое, будто я создаю некий узор. Взмываю и опускаюсь вместе с буквами.
– И по-вашему, это был Хаксли?
– А по-вашему – кто?
Я поймал себя на том, что готов поверить. Как и большинство людей, я эмпирик. К восьми годам я утратил веру в Санта-Клауса, к пятнадцати – веру в Бога и всеми силами сопротивляюсь телепатам, целителям, гадалкам, гипнотизерам, чародеям и священнослужителям. Необычные совпадения указывают мне только на возможность необычных совпадений. В нынешних обстоятельствах я вынужден был констатировать, что пока теряюсь в догадках. Моя симпатия к супругам Бизли подсказывала, что они не лгут. А от меня требовалась самая малость – признать один-единственный набор фактов: что мертвые не мертвы, что мертвые способны общаться с живыми, что мертвые в курсе всего, происходящего среди живых. В такой формулировке это звучало вполне весомо. Меня ведь не просили узреть чудо и, как следствие, принять какую-либо религию и мораль. Над моим собственным поведением и большинством убеждений нависала лишь косвенная угроза.
– Если это правда… – начал я.
Роберт заулыбался; чета Бизли выжидала.
– …и если нам… вам… доведется и впредь получать такие сообщения, то история, содержание и теория литературы окажутся, так сказать, перевернуты.
– Мы могли бы узнать, кем был господин W. H., – подхватил Роберт, – или о чем говорилось в мемуарах Байрона, или какая судьба постигла Эдвина Друда. Теперь ты понимаешь, почему я хотел, чтобы этими материалами занялось научное издательство?
– Да, понимаю. Но вопрос-то шире, согласись. Дело ведь не только в том, что мы сможем завершить неоконченные произведения и обнаружить новые. Нет, изменится весь порядок вещей, разве не так? Если, к примеру, Теккерей нынче может порицать Джойса, структура приобретает замкнутый, а не линейный вид. Все мы выстроимся по периметру идеального круга… а может, и по окружности сферы… и устремим свои взоры вовнутрь.
– При условии, – добавил Роберт с легким сарказмом, – что документы эти подлинные.
– Роберт, – серьезно ответил я, – что, если это все взаправду?
После того вечера мы с Робертом стали чаще наведываться к Бизли – каждую пятницу, а нередко еще и в другие дни. Со временем супруги стали для нас просто Уильямом и Эллен. Несколько сдержанные, они проявляли неизменное гостеприимство, и нашей дружбе не мешал тот факт, что я готовился заключить с ними договор. У Эллен, как оказалось, были более серьезные проблемы со спиной, чем мы думали. Постоянная ломота, временами сильные спазмы. Ее собственный диагноз о смещении позвоночного диска не подтвердился, и врачи дали ей направление в клинику для более тщательного обследования.
Тем временем начали поступать ответы на мои запросы.
Сперва результаты не слишком обнадеживали; я нередко досадовал на ученых, неспособных ответить на прямой вопрос: им, видите ли, требовалось для начала оглядеться по сторонам, дабы убедиться, что прямота не является иллюзией. Однако, поразмыслив, я вынужден был признать, что в данном случае их подозрения небезосновательны.
В трех ответах содержался отказ от комментариев. «Научные исследования, – гласил один из упреков, – заключаются не в интуитивном отнесении гиперчувствительным экспертом какого-либо произвольного отрывка текста к определенному источнику. Прежде чем вынести заключение об авторстве оригинала, времени и месте его создания, необходимо установить происхождение конкретной копии, обстоятельства ее обнаружения, предполагаемую дату и место создания, а также личность переписчика».
При этом ни один из ответов не содержал даже намека на подделку или пародию; некоторые письма нас всерьез обнадеживали: «Весьма вероятно, перед нами фрагмент письма Диккенса, отправленного, надо думать, из поездки писателя в Америку»; «Такого рода текст, определенно, мог быть создан Джонсоном в отсутствие Босуэлла: кто же проговорился на этот раз?»
Было и несколько положительных идентификаций. «Типичный пример вдохновенной глупости, которую можно найти у позднего (да и раннего!) Карлейля». И даже: «Рекомендую Вам незамедлительно направить это в „Заметки и изыскания“».
Но решающую роль сыграло, на мой взгляд, письмо профессора Хирша из Принстона, ведущего специалиста по Артуру Хью Клафу. Я отправил ему самый длинный фрагмент рукописи, созданной Эллен, и был вознагражден:
Уважаемый мистер Юкер,
благодарю Вас за письмо от 27 января и приложение к нему, которое меня поразило. Обычно я в таких случаях отвечаю, что не могу высказать свое мнение, пока не узнаю, откуда взялась данная рукопись и т. д., и т. п., а затем в лучших традициях науки скрываюсь за надежной оградой. Вместо этого позвольте мне констатировать, что присланная Вами рукопись представляет собой самый захватывающий прорыв из всех, которые я наблюдал в течение последнего десятилетия, и что у меня нет ни малейшего сомнения в ее подлинности. Она определенно является частью пропавшего тома рукописных дневников Клафа, которые хранятся в Калифорнийском университете. Известно, что пропавший том охватывает важнейшие годы 1847–1850, документированные крайне скудно. Излишне говорить о первостепенном значении Вашего открытия. Где (надеюсь, теперь мне позволительно спросить) оно было сделано? И сколько еще фрагментов этого дневника Вами обнаружено?
Вдохновленный этим письмом, я почувствовал, что смогу противостоять четырем своим коллегам-содиректорам на ближайшем еженедельном совещании. Это открытие я представил им в свободной форме, надеясь, что их первоначальная реакция будет преодолена, как и моя, по мере развития сюжета. Письмо Хирша гарантировало мне серьезное внимание, а от непринужденного тона нескольких первых откликов я приободрился еще сильнее.
– А ведь поначалу казалось, что это слишком призрачно, ты согласен, Филип? – спросил Парди.
А следом высказался Макмайкл, председательствующий:
– Не иначе как «Хаммер филмз» желает приобрести права, точно, Филип?
Затем последовали более зрелые высказывания:
– Вы всерьез предлагаете, Филип, чтобы после того, как мы пятнадцать лет укрепляли нашу репутацию в академическом мире, издательство перечеркнуло все усилия, опубликовав… бредни какой-то сумасшедшей?
– Можете себе представить, какие будут рецензии? Положительные – разве что в «Новостях парапсихологии» да в «Роллинг стоун», а ругательные – повсюду, от «Стейтсмена» до «Литературного приложения к „Таймс“».
– Ну, не такой уж широкий диапазон.
– Для нас – шире некуда.
– В каком разделе нашего каталога вы собираетесь анонсировать книгу, Филип?
– Создайте для нее особую рубрику – это же особая книга. В кои-то веки поведем себя агрессивно. Не будем прятаться за экивоками. Не будем приглашать никакого зануду, чтобы написал занудное вступление типа: «С одной стороны, у нас имеются доказательства… с другой – мы знаем, что призраков не существует, но тем интересней, разве нет?» Подкрепите это насколько возможно, опубликуйте как можно больше хвалебных писем и объявите всем – писателям, критикам, ученым, – что эта книга изменит (а) предмет их исследований, (б) их взгляды на литературу и (в) их взгляды на жизнь. Это будет бомба, их братия никогда уже не оправится.
– Нетипично резкий для тебя тон, Филип, – упрекнул Макмайкл.
– Согласен, но и проект для нас нетипичный. Я даже готов вложить часть собственных средств.
– Исключено, – отрезал Макмайкл, – мы должны принять коллективное решение на основе рациональных доводов.
– Есть один вопросик, Филип, – это вклинился Фейзан, на сей раз с подозрительно шутливой интонацией, – как будет решена проблема авторского права?
– Никакой проблемы тут нет, – отозвался доселе молчавший Роллитт. – С авторскими правами миссис Бизли все просто. А насчет призраков – мы в любом случае останемся в выигрыше. Если на призрака не оформят авторские права, с нас взятки гладки. Если же сыщется кто-нибудь из потомков, который затеет тяжбу и выиграет, то суды, а также академические круги признают, что эти тексты являются подлинными и оригинальными произведениями литературы.
Все складывалось гладко.
– Да, пусть подают в суд, – добавил я, – нам только на руку такая реклама.
Я подозревал, что мои коллеги-содиректора заинтригованы такой перспективой: чтобы солидное научное издательство выпустило сборник сообщений из мира духов. Заинтригованы не меньше, чем при виде мужчины в костюме-тройке, гоняющего на роликах по Сент-Джеймс-стрит. Но неужели кто-нибудь на такое решится? Настал момент подпитать фантазию коллег.
– Я скопировал для вас все тексты, чтобы вы смогли их изучить, а также все отклики, которые мы получили за это время, в том числе и не слишком восторженные. Кроме того, я набросал сопроводительный очерк, в котором объясняю предысторию каждого текста, его значимость и место в творчестве автора. Это всего лишь любительский набросок, и наверняка не лишенный погрешностей, но он даст вам представление о том, что можно было бы сделать в плане подачи материала, если только пригласить маститого ученого, который выполнит наш заказ.
На этом совещание объявили закрытым; оно прошло несколько лучше, чем я ожидал.
В первую же пятницу после выписки Эллен Бизли из клиники мы с Робертом вернулись в «Шервин-мэншенз». Предварительное обследование не выявило у нее ничего страшного, а результаты более углубленных попыток разобраться, что с ней не так, должны были поступить через несколько дней.
– Все просто, – объяснила Эллен с характерной прямотой. – В некотором смысле я совершенно здорова. Как говорят, поражения внутренних органов не выявлено. Однако меня мучают регулярные приступы сильной боли, которые постепенно усугубляются.
– Думаю, тебе не стоит сегодня вечером садиться за рабочий стол, дорогая, – сказал Уильям.
– Наоборот, – ответила она. – Я же не планирую отправляться в морские круизы. Я не собираюсь вести себя как инвалид. А главное, я нипочем не откажусь от своих пятничных вечеров.
Вот так-то; не стану кривить душой – я испытал облегчение. Мне казалось, мы еще не набрали достаточно материала для книги нужного объема. Будь она слишком краткой, ее заклеймят как «юмористическую безделицу», «пародию», «легковесную фантазию»; и в любом случае надлежало проследить, чтобы публикация ни в коем случае не пришлась на первое апреля или на Рождество. Если же превысить объем, ее окрестят «пространной фантазией» (которую мало кто купит) или (что хуже всего) «плодом неустанного воображения». Нет, я хотел выпустить изящную, компактную книгу на 176 страниц и уложиться в щадящий среднерыночный ценник. В тот вечер, к моему коммерческому и личному удовлетворению, Эллен была загружена до предела. Ровно в семь часов появился первый дух, и последующие явления разделялись только короткими паузами. А высоко в эфире призраки явно выстраивались в очередь, как самолеты на подлете к аэропорту Кеннеди. Однако ровно в восемь часов авторучка Эллен остановилась у нее в пальцах на середине предложения.
На сей раз, пролистав с десяток откровений, я начал подмечать новую, более дезориентирующую нотку. Как обычно, в паре посланий прошлое комментировало свое настоящее, но появилось и несколько таких, которые вначале меня насторожили: в них прошлое комментировало свое будущее, то есть наше настоящее (на этот раз одно послание пришло от Т. С. Элиота: старческое брюзжание по поводу его биографий, изданных посмертно). Но в нескольких промелькнуло и кое-что новое.
– Послушай, – сказал я. – Это же Роберт Бриджес: «Назначение Дж. В. Малларда поэтом-лауреатом в качестве преемника сэра Джона Бетьемана, хотя и вызвало справедливые нарекания карикатуристов, приобретает для бывшего придворного поэта более серьезные коннотации…»
– Господи, – сказал Роберт. – И будущее теперь приплели.
– Почему бы и нет? Не вижу никаких логических препятствий, – высказалась Эллен. – Нам всем необходимо привыкать меньше цепляться за настоящее, только и всего.
Было и несколько других… чуть не сказал «пророчеств», но они относились к будущему как к чему-то уже наступившему. А затем – новый поворот. Я взял очередную страницу. Она была озаглавлена: «Д-р Ливис и г-н Д. Г. Лоуренс: ответ».
– А насчет этого что скажешь?
– Боже, – снова выдохнул Роберт, – как это понимать?
– Ну, это, скорее всего, означает, что дух Ливиса перехватил Лоуренсово послание примерно месячной давности, – предположил Уильям.
– Но Ливис-то жив-здоров.
– Разумеется.
– Если только он каким-то образом не заполучил послание Лоуренса, – съязвил Роберт.
– Кому ты его отправил, Филип?
Я заглянул в свою папку:
– Оно из тех, которые я не отправлял.
– Тогда получается, – продолжил Роберт, – что мир духов – это не просто сфера, куда мы попадаем после смерти, но то пространство, где мы, сами того не ведая, обитаем постоянно, всю жизнь?
– Из тебя еще получится образцовый христианин, – сказал я со смехом.
– Но это же совершенно логично, – изрекла Эллен. – Если мы допускаем, что есть мир духов, где отсутствует наше понятие времени, почему существование в этом мире должно зависеть от события, привязанного ко времени, как его трактуют в нашем мире? И разве это не объясняет те имена, которых мы с вами так и не распознали, а Уильям не смог найти ни в НБС, ни в каталоге Британского музея? Разве это не могли быть имена из будущего или имена ныне здравствующих, но пока еще ничего не написавших людей?
– Своя логика в этом есть, – признал Роберт.
– Не самая надежная рекомендация, – отозвалась Эллен. – В конце-то концов, если наше чувство времени в другом мире не работает, почему наше чувство логики должно считаться надежным ориентиром?
Я призадумался, почему столь многочисленные утверждения Эллен заканчиваются вопросами, но тут ее стакан с водой внезапно упал на ковер у моих ног. Я поднял взгляд и увидел, что она зажмурилась, стиснула зубы, выгнула спину, а руки раскинула по бокам кресла. Она не издала ни звука, даже когда Уильям с Робертом подняли ее из-за стола, чтобы отнести в спальню.
– Как по-твоему, здесь есть какая-то связь? – спросил я, когда мы с Робертом уже направлялись к выходу.
– С чем – с этим посланием? Думаю, есть, но косвенная. Эта женщина очень чувствительна. Если она способна улавливать присутствие духов, вероятно, ее болевые ощущения куда многообразнее наших.
– Так-то оно так, но я о другом: а вдруг это привидения виноваты? Если они способны двигать ее пальцами и всей рукой, вероятно, им под силу воздействовать на все ее нервные окончания.
– Но зачем? Какой у них мотив? То есть на что это похоже? Это похоже на боль в спине.
– Ну, допустим, это похоже на необъяснимую боль в спине.
– Да.
– Роберт, не будет ли слишком фантастично предположить… То есть не будет ли это чем-то большим, нежели метафора… но, если, к примеру, духи прошлого задумают напасть на человека, какая часть его тела будет обращена к духам и уязвима для атаки?
– Причудливо излагаешь. И слишком метафорично. Не забывай: теперь вокруг нас вьются духи не только настоящего, но и будущего.
– Но прошлое, может статься, оберегает свои секреты более ревностно, чем это делает будущее.
– Я бы ожидал, что, скорее, наоборот.
– Да, наверное, ты прав.
Следующее заседание правления прошло даже лучше, чем я надеялся. Ключевую роль сыграло, по всей видимости, письмо Хирша. Наш проект с энтузиазмом поддержали Парди и Роллитт. Фейзан определенно полагался на рекомендации научного сообщества. Даже Макмайкл, председательствующий, осторожно согласился, что мы должны двигаться дальше. Это меня удивило: я опасался его непредсказуемых выпадов, но пока был вполне доволен развитием событий.
Мы решили разослать побольше рукописей, причем не только безопасных, чтобы прощупать настроения тех ученых, которые положительно отреагировали на мою просьбу о публикации их ответов. Договорились максимально использовать энтузиазм профессора Хирша, не скрывая от него никакие факты и предложив ему выступить автором предисловия и комментариев. Понадеялись, что его участие в совокупности с авторитетом нашего издательства обеспечит книге должный прием. Заседание окончилось, и я позвонил супругам Бизли, чтобы рассказать, как продвигаются наши дела. Уильям воспринял мой отчет без энтузиазма. Оказалось, что Эллен перенесла серию приступов и теперь находится под воздействием седативных препаратов. Лечащие врачи и консультанты сохраняли прежнюю озадаченность. Я осторожно повторил Уильяму то, что накануне вечером говорил Роберту.
– Это маловероятно, – ответил он. – Видимо, сказалось напряжение вкупе с тревогой.
– У нее случались приступы до того, как она начала вести эти записи?
– Кажется, нет.
– Ну, тогда разве не очевидно, что здесь есть какая-то связь… например, что духи не желают делиться своими тайнами?
– Из чего следует, что духи злонамеренны, Филип? И вообще, если они желают сохранить свои тайны, зачем им вступать с нами в контакт, скажи на милость?
– Может быть, они не способны нам противиться. Или же более скрытные из них пытаются помешать более общительным.
– Ну а чем это подтверждается?
– На мой взгляд, ничем. Послушай, давай на время отложим эту затею. Пусть Эллен прекратит свои пятницы, а я пока приторможу публикацию.
– Ни в коем случае, Филип, ни в коем случае. Мы с Эллен как раз обсуждали это, и она была непреклонна. Ее пятницы должны продолжаться.
Я выдержал паузу.
