– Ты плетешь отличные веревки. Ни одна веревка с тех пор, как ты стал плести веревки, не лопнула. Об этом говорят во всех тройках.
– Я знаю, – ответил Каин. – И все-таки Молох в чем-то прав.
– Влас ушел по Стене? – вновь спросил я Каина.
– Не знаю, – ответил Каин. – Но незадолго до исчезновения он приходил ко мне. Влас уже почти совсем не мог говорить, но пытался что-то сказать. Я понял, что у него внутри поселилась боль, которая не отпускает ни на минуту. Он говорил, что эта боль сродни той, которая преследует всех нас здесь почти каждое мгновение, но его боль не прекращается даже ночью. И эта боль увеличивается. Я ответил ему, что боль, которая живет в моей сломанной спине и которая не дает мне заснуть ни на мгновение, которая раздирает мое тело, тоже преследует меня, но она не становится больше. Может быть, к боли надо привыкнуть, спросил я? К боли нельзя привыкать, ответил Влас. А потом положил руки на мою спину, и на какое-то время, впервые, боль меня покинула. И я даже смог уснуть. Больше я его не видел.
– Значит, он выращивал внутри себя свою собственную боль? – спросил я.
– Может быть, – ответил Каин. – Молох тоже выращивает внутри себя боль, но он чернеет от этой боли, а Влас светлел. Он немного светился в темноте, Сет. С тех пор я не пользуюсь ягодами можжевельника. Я все жду, когда кто-то светящийся подойдет ко мне в темноте, и тогда я спрошу его, как уйти по Стене.
08
– Тройки Мокрого больше нет.
Это Легкий. Он стоит на барьере, прижавшись спиной к Стене, и смотрит на Солнце. Наверное, от его яркого света у него слезятся глаза. Нам очень редко приходится смотреть на Солнце. Оно сжигает наши спины, раскаляет Стену, немного согревает ее, когда наступает холод, но смотреть на него больно. Или и это тоже та боль, которую нужно терпеть?
– Тройки Мокрого больше нет, – повторяет Легкий. – Там были не только птицы. Там были и черви. Там отверстия от их нор. У Злого почти полностью отклевана голова. Она болтается на одной коже. И он высосан червями без остатка. Он привязал себя к остриям, поэтому все еще там. Мокрого и Шалуна нет.
– Они упали? – спрашивает Ворчун.
– Не знаю, – отвечает Легкий. – Стена вымазана в крови. Возможно, они пытались уйти от червей, поэтому сняли с себя веревки. Они отвязали себя от Злого. Вряд ли им удалось уйти.
– Они нарушили правила, – говорит Ворчун и, повернувшись ко мне, повторяет. – Они нарушили правила, но что бы дало им их выполнение? Они упали в Туман. Если бы они висели на Стене и ждали, пока черви высосут из них все кроме кожи и костей, они были бы более правы?
Я молчу. Легкий делает шаг вперед, прикрывает глаза ладонью и смотрит в сторону тройки Смеха.
– Они поднялись выше нашего уровня уже на три острия, – говорит он и поворачивается к Стене.
– Будь проклята эта Стена, – говорит Ворчун. – Она убивает нас, потому что это доставляет ей удовольствие.
– Она оживляет тех, кто погиб. Она дает нам силы. Она лечит наши раны, – отвечаю я.
– Для того, чтобы еще раз убить нас, – говорит Ворчун.
Легкий внимательно смотрит на Стену, затем хватается рукой за еле заметный выступ, ставит ногу на следующий и вот уже поднимается на высоту роста. Ворчун берет у меня острия, передает одно из них Легкому и тянет веревку от края барьера к новому подъему. Затем поднимает камень и забивает первое острие, которое вставил Легкий. Я тоже подхожу к Стене. Еще несколько ударов, и придет моя очередь ставить разбитые ноги на каменные острия. Легкий направляется к большому белому пятну мягкой породы, которое находится прямо над нами на две тройки острий левее можжевеловой рощи. По правилам он должен провести подъем в стороне от пятна, чтобы средний из тройки проверил возможность расчистки породы. Если порода мягкая и уходит вглубь Стены, вероятность того, что это новая пещера, очень велика.
Легкий движется быстро. Ворчун забивает очередное острие и медленно поднимается вслед за ним. Я оборачиваюсь и вижу внизу полосу барьера. Мне не хочется удаляться от него. Я никогда не лежал на солнце. Мне никогда не удавалось дать отдых ногам на Стене. Сумка все так же тяжела и так же тянет меня вниз, но если я упаду сейчас, возможно, попаду на барьер и останусь в живых. Для того чтобы вновь подниматься и двигаться вверх по Стене.
– Сет. Еще острия Легкому.
Я медленно поднимаю руку, завожу за спину и нащупываю в заплечной сумке три острия, связанные друг с другом волокнами можжевельника. Еще немного. Вот Легкий уже достиг пятна. Он даже склоняется, чтобы коснуться рукой, но Ворчун строг. Это его дело.
– Не трогай, – кричит Ворчун, и Легкий послушно поднимается вверх. Он прилаживает еще два острия, забирается на небольшой козырек, нависающий над пятном, и цепляет там веревку. Ворчун продолжает работать камнем, и вот уже и он поднимается на уровень пятна. Он закрепляет левую руку в веревочной петле, засовывает левую ногу под веревку, ставит на острие, а правую медленно тянет к нижнему краю пятна. Делает несколько движений пальцами ног и начинает довольно улыбаться. Сдвинутый им грунт падает вниз, подхватывается легким ветерком и попадает мне в глаза и рот. Я тоже улыбаюсь. Кажется, это действительно пещера. Ворчун начинает правой рукой выгребать породу. Легкий смотрит на то, что делает Ворчун, свесившись с козырька, а я смотрю мимо Легкого. Серая, кое-где покрытая выступами и расщелинами, Стена уходит вертикально вверх. Где-то там вверху она смыкается с ослепительно синим небом. И она никогда не кончится. Сейчас я почти уверен в этом.
– Слизь! – истошно кричит Ворчун.
И я вижу, что по внутренней стороне козырька, поблескивая и шевелясь, ползет язык слизи. Не маленькое гнездо, которое в худшем случае может сжечь ногу или отжечь руку, а огромный язык шириной со спину Ворчуна. Слизь медленно выбирается из песка и ползет в сторону Легкого. А Легкий не движется. Он смотрит на этот язык и не шевелится.
– Легкий! – орет Ворчун.
Бесполезно. Легкий зачарованно смотрит на переливающуюся блестками поверхность слизи и не шевелится. Вот почему Сутулый стоял и смотрел, как слизь пожирает его ногу, хотя мог сделать шаг в сторону и потерять только часть ступни.
– Легкий! – орет Ворчун, подтягивается, отклоняется вправо и сжатым в руке острием, приготовленным для защиты от птиц, рассекает поверхность слизи.
И открываясь как огромный рот в месте разреза, капля слизи мгновенно глотает его руку, плечо, половину туловища, ноги, шею, окончательно истекает из песка тонким хвостом и окутывает в дымный кокон сгорающего заживо Ворчуна.
– Легкий! – уже не кричит, а хрипит Ворчун, оборачивается на меня невидящими глазами, захлебывается в пламени, последним усилием воли толкается от Стены ногами и пылающим факелом летит вниз. Только два догорающих конца веревки остаются от него. Один покачивается под козырьком, второй падает и, шипя, гаснет на моем плече.
И Легкий начинает плакать. Он закрывает лицо ладонями. Его плечи трясутся. Слезы текут между пальцами. Он что-то бормочет не своим голосом. Он что-то бормочет жалким тонким голосом. Он говорит о том, что он устал. Что он больше не может так. Он просит простить его и пожалеть, так как жалел его Ворчун. Он повторяет имя Ворчуна. Он сидит на каменном козырьке над входом в новую пещеру, которую подарил нам Ворчун, и плачет. Я смотрю на него и думаю, а что я выращиваю внутри себя? Я смотрю на плачущего Легкого и думаю, что я никогда не видел, как человек плачет. Я видел людей разорванных на части, я видел людей с вывороченными внутренностями и с переломанными костями. Но я никогда не видел плачущего человека. Я смотрю на Легкого и думаю, что вот так в свете Солнца он сам словно начинает светиться. И что слезы на его щеках вспыхивают как ягоды можжевельника. И я вижу, что он начинает светиться на самом деле. А потом Легкий встает со своего козырька, где мгновения назад он сидел окаменевший, не в состоянии шевельнуться под воздействием струящейся слизи, и ступает на Стену. И я вижу, что это не Легкий. Я вижу, что это женщина. Я знаю, что такое женщина. Я знаю ее имя. Я помню ее привычки. Я вспоминаю звук ее голоса. Ее запах. Ее вкус. Она делает шаг в мою сторону и протягивает руку. И я знаю, что если сейчас возьму ее за руку, то смогу встать и пойти вместе с ней. Она смотрит мне в глаза и ждет.
Но я крепко держусь за Стену. Одна моя нога стоит на нижнем острие. Вторая чуть – чуть выше. Левая рука заведена локтем за можжевеловую веревку, которая последней петлей прихвачена за самое верхнее острие. Правая рука лежит на Стене, готовая перехватиться, двигаться, подавать острия. Три надежные точки опоры. Весь секрет в надлежащем исполнении правил подъема по Стене, и все будет в порядке.
Она смотрит мне в глаза и ждет.
Я крепко держусь за Стену.
И тогда она улыбается. Она грустно улыбается и уходит. В ту сторону, куда мне еще предстоит ползти и ползти. И растворяется в воздухе.
09
– Сет. Еще острия.
Сет это я. Я носильщик. Я медленно поднимаю руку, завожу ее за спину и нащупываю в заплечной сумке три острия, связанные друг с другом волокнами можжевельника. День только начался, и сумка еще полна. Ее лямки режут мне плечи. Она тянет меня прочь от Стены, поэтому с утра я особенно тщательно распластываю тело на каменной поверхности. Холодный камень прожигает мое тело насквозь, снег слепит глаза, пальцы коченеют на ледяной поверхности, но я крепко сжимаю можжевеловую веревку и думаю. Я думаю о Легком, память о котором выветривается из моей головы с каждым днем. О Ворчуне, которого уже давно нет с нами, и которого я почему-то не люблю. О Каине, который все еще плетет веревки и ждет в темноте пещеры с каменным козырьком неизвестно чего.
2002 год
Пятый уровень
– Ну, что же ты? Выбирай!
Миссис Бишоп больно толкнула мужа локтем. Генри поморщился, но на жену посмотрел с нежностью. Легкая одутловатость еще недавно почти кукольного лица ее нисколько не портила. Точно так же, как и явственный животик. Все-таки она показала себя молодцом, решиться на вынашивание ребенка, когда большинство женщин предпочитает кувезную беременность? А ее заботы о доме? Трудолюбие? Нет, матушка не зря обратила его внимание на дочку пекаря, как оказалось, лишения юности действительно способствуют закалке характера. Вот если бы Магда хоть немного, на самую малость ослабила напор! Неужели она не видит, что он и в самом деле все, положительно все готов сделать и для нее, и для их первенца?
– Что ты застыл как столб? – снова попыталась ударить мужа Магда, подтверждая предупреждения матушки Генри о неизбежной порче характера будущей мамы.
– Я выбираю, дорогая, – попытался поцеловать жену в завитки локонов за ушком мистер Бишоп. – Вопрос слишком серьезен. Неужели ты не понимаешь, что мы определяем будущее нашего мальчика? Конечно, симбиотика можно заменить со временем, но ты просто не представляешь, какие это будут расходы!
– Именно поэтому мы здесь, – сменила гнев на милость миссис Бишоп. – Думаешь, я забавлялась, когда целый месяц вычитывала каталоги? Во-первых, симбиотик для новорожденного дешевле вполовину. Во-вторых, заказывая его заранее, мы экономим еще десять процентов цены, я уж не говорю, что и страховка нам обойдется дешевле. И это только потому, что симбиоз с новорожденным никогда не дает осложнений.
– Дорогая, – Генри скорчил гримасу. – Не могла бы ты выражаться проще? Эти фразы из каталогов… Они, наверное, отражают истину, но…
– Господа, – к будущим родителям, изнывающим у сверкающей яркими упаковками витрины, шагнул молодой продавец. – Я могу вам чем-то помочь?
– Мы выбираем, – вернул гримасу на лицо мистер Бишоп.
– Понимаю, – кивнул продавец. – Меня зовут Джим. Миссис…
– Бишоп, – улыбнулась Магда, смущаясь от того, что стройный красавец коснулся губами ее руки. – У нас будет мальчик.
– Я рад за вас, – заискрился улыбкой Джим. – И тем более преклоняюсь перед очаровательной женщиной, которая решилась выносить ребенка согласно законам природы. Вам есть чем гордиться, мистер Бишоп. Бог мой, где бы мне отыскать такую же красавицу? Рад, что вы почтили вниманием центральный офис корпорации. Это говорит о серьезности ваших намерений.
– Благодарю вас, Джим, – сдержанно улыбнулся Генри. – Но мы должны…
– Вы должны сделать выбор, – мгновенно стал серьезным продавец. – Именно вы и никто другой. Вы и ваша очаровательная жена. Я не только не хочу вам в этом мешать, я не могу этого делать. Любая моя попытка дать вам совет немедленно приведет к моему увольнению. Неужели вы думаете, что я хочу потерять это место?
– Тогда в чем же состоит ваша работа? – подняла аккуратные бровки Магда.
– Я только отвечаю на вопросы, – снова улыбнулся Джим. – Откровенно и беспристрастно. И, заметьте, мои ответы точно так же будут зафиксированы средствами наблюдения и подвергнуты строгому анализу. Что ж, такова жизнь. Симбиотиков распространяет только наша корпорация, поэтому внимание к нам антимонопольного комитета объяснимо.
– Но как же мы разберемся? – обратилась к витрине Магда. – Как же мы разберемся в этом… изобилии вариантов, если вы не сможете дать нам совет?
– Разберемся как-нибудь, – поджал губы Генри. – Или ты зря читала каталоги? В конце концов, каждый симбиотик имеет описание, инструкцию. Главное – понять, чего мы хотим.
– Вы совершенно правы! – воскликнул Джим, развел руками, хлопнул ладонями по бедрам и даже смахнул набежавшую на ослепительно голубые глаза слезу. – Вы даже не представляете, как вы правы. Самое главное понять, чего именно вы хотите.
– Мы хотим счастья для нашего мальчика, – прослезилась в ответ миссис Бишоп.
– Вот! – поднял палец Джим. – Именно это я и хотел услышать. Осталось только спросить у вас, а что есть счастье? Не какое-нибудь абстрактное счастье, а счастье именно вашего мальчика? Маленького человека, который еще не родился? Неужели вы думаете, что можете знать, в чем будет заключаться его счастье? Или это он должен определять сам?
– Подождите? – растерялся Генри. – Тогда какого черта вы…
– Мы не продаем счастье, – печально вздохнул Джим. – Мы предоставляем только возможности. Гарантий счастья вам не даст никто. Или то счастье, которое я вижу в вашем союзе, вам кто-то предоставил? Ведь вы не купили его? А оно есть, я чувствую это и по вашему строгому взгляду, мистер Бишоп, и по блеску глаз вашей красавицы-жены. Но обратитесь в любую страховую компанию. Я буду весьма удивлен, если кто-то застрахует вас от потери счастья.
– Хорошо! – повысил голос Генри, вытащил платок, высморкался в него и, смутившись, повторил чуть тише. – Хорошо. Насколько я понял, после более чем ста лет существования вашей корпорации, после самого строгого тестирования вашего изобретения, этих самых… симбиотиков, правительство, наконец, разрешило их широкое распространение. Значит, польза их несомненна?
– Посмотрите на меня, – строго сказал Джим. – Я, как и миллион с небольшим добровольцев, участник последней испытательной программы симбиоза. Мне сорок лет. Дадите ли вы мне больше двадцати? А между тем симбиотик, который мне служит, относится к самым обычным образцам и идет по первому уровню. А ведь их – пять. Можете себе представить?
– И вы… счастливы? – сдвинула бровки к переносице Магда.
– Я буду счастлив, – рассмеялся Джим. – И уж в любом случае я знаю, что могу быть счастлив. Ладно, забудем обо мне. Да, вам повезло, господа. Вы красивы, молоды, здоровы. Наконец, вы вместе. Я уж не говорю, что раз уж вы пришли сюда, то вы не бедны, мое почтение мистеру Бишопу. Но насколько вы уверены, что вашего везения хватит и вашему малышу? Да, повторюсь, мы не торгуем счастьем, но если представить нашу жизнь чем-то вроде равнины, которую пересекают бездонные пропасти… Тогда мы продаем крылья.
– Боже мой, – Магда уткнулась носом в рукав мужа. – Ты слышишь, что он говорит? Генри. Ты слышишь?
– Позвольте, – мистер Бишоп снова высморкался. – А насколько распространены сейчас симбиотики?
– Вся информация открыта, – пожал плечами Джим и смешно наморщил нос. – Если исключить людей пожилых, которые хотели продлить свою жизнь и прожить ее остаток, не мучаясь от болезней. Если забыть о тяжелобольных, которых симбиотики возвращают к активной и долгой жизни. Забыть о тех людях, что отчаялись биться с собственным несовершенством и захотели отыскать в себе способности математиков, финансистов, лингвистов, музыкантов, поэтов, да мало ли кого, то пока не так много. Ведь программа симбиоза для новорожденных действует в свободном режиме только пять лет. Но около пятидесяти миллионов малышей по всему земному шару уже теперь могут смотреть в будущее с оптимизмом. И не за горами то время, когда их будет большинство. Симбиотики первого уровня вполне доступны каждой семье уже теперь. Более того, они выгодны. Только экономия на медицинской страховке уже окупает расходы на приобретение симбиотика.
– Дорогой Джим, – восторженно прошептала миссис Бишоп. – Я восхищена всем тем, что вы сейчас сказали. Я даже думаю, что рано или поздно мы вернемся сюда с Генри, чтобы подобрать симбиотиков и для нас. Тем более что многие из сослуживцев Генри, а он занят с финансами в очень крупной фирме, уже воспользовались вашими услугами. Они все так… подтянулись. Расцвели. Я тоже хотела бы, чтобы мой Генри перестал жаловаться на здоровье и усталость. Дорогой. Спрячь, наконец, свой платок. Джим. Но вот, когда вы рассказывали об уровнях, вы сказали о пяти. О пяти уровнях. А в ваших каталогах упомянуты только четыре? Что это за пятый уровень? Насколько он дороже обычных? И что он дает ребенку? Вы понимаете, нам для нашего малыша ничего не жалко. Ведь так, Генри?
Магда снова толкнула мужа локтем.
– Конечно, дорогая, – ойкнул мистер Бишоп.
– Пятый уровень – это наша новая разработка, – стал серьезным Джим. – Видите, она даже еще не успела попасть в каталоги. Да и вряд ли попадет. Пока что тиражи симбиотиков пятого уровня слишком малы. Хотя внешне они не отличаются ничем от первого, такие же розовые комочки плоти, размером всего лишь в четверть человеческой почки, они и похожи на почку младенца, но вот возможности…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70542037&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
