Павел Барчук "СМЕРШ – 1943"

Дзынь!

Зеркало выпало из моей руки. Неудачно. Соскользнуло с одеяла и ударилось о пол. Конечно, разбилось.

– Ну вот, – вздохнула медсестра, поднимая осколоки. – Это мне подарили. Один капитан. На память. Ну ладно, чего уж. К счастью, милок.

– К счастью, – механически повторил я, – К счастью…

В башке, как заевшая пластинка крутилась одна единственная мысль: «Да ну на хрен!»

Значит, Крестовский не псих. Вернее, не совсем псих. Что он там нес про точку бифуркации и пробой? Они все-таки смогли воссоздать фашистскую хреновину.

– Какой сейчас год? – я пялился в одну точку и, наверное, выглядел конкретно пристукнутым.

– Эх, милый… Хорошо тебя приложило… – медсестра покачала головой, – Нынче 1943…

– Июнь? – Кажется, Крестовский называл именно этот месяц.

– Верно. Пятое июня, – вместо медсестры ответил дядя Петя, – Тебе, может, лейтенант, и местоположение подсказать? Больно ты потерянный. А то глядишь, совсем ничего не вспомнится. Рядом Нижняя Моква. Село. Понял? Река Тускарь. Соображаешь? Под Курском.

За-ши-бись… Откинулся обратно на подушку. Состояние, и без того поганое, стало совсем гадким.

Это правда. Я нахожусь в прошлом. В теле какого-то сопляка из госбезопасности. В июне 1943 года, как и хотел долбанутый Крестовский. Только вместо информации, которую он очень рвался передать фашистам, в прошлое оправился майор уголовного розыска.

Я нервно хохотнул. Паники не было. Только пустота и холодная злость. Выходит, в 2025 году меня похоронят. А здесь…

Твою мать. Здесь тоже могут похоронить. Если своим поведением выдам… Кого? Попаданца из будущего в прошлое? Об этом даже заикаться нельзя. Сразу запишут в шпионы. Или в предатели. Не в психи. Просто решат, будто имитирую сумасшедшего, чтоб не идти на фронт.

В этот момент брезентовый полог, закрывавший вход, отодвинулся в сторону. Вошел офицер. Замер. Внимательно принялся изучать всех. Дядю Петю, Санька, медсестру и даже того парня в бинтах. В итоге остановился на мне.

Я тоже пялился на незнакомца. Мозг по привычке выхватывал и сортировал детали. Понадобились доли секунды, чтоб сделать выводы. Уверен, они правильные.

Мужик – майор. Сигнал вспыхнул в мозгу мгновенно. Сработала профессиональная память на погоны, въевшаяся в подкорку. Но не звание было главным. Главным был типаж. То, как он зашел, как смотрел, как держался.

Невысокий, подтянутый. Не то чтобы спортивный, скорее жилистый, собранный в тугой узел. Настоящая пружина. В любой момент готов ударить.

Форма – обычная армейская гимнастёрка защитного цвета, хорошего, плотного сукна. Сидит безупречно. Галифе. Сапоги.

И вроде бы ничего особенного. Любой другой приймет его за штабного вояку. Хрен там.

Погоны. Вот в чем загвоздка. Поле погон чистое. Никаких эмблем. Ни скрещённых винтовок, ни пушек, ни танков, ни медицинской змеи.

Офицер управления? Ок. Какого?

Фуражка – с малиновым кантом, кокарда блестит. Ремень с тяжелой латунной пряжкой аккуратно обхватывает талию. На правом боку – хищные прямоугольные контуры кобуры. Не болтается, не мешается – она будто приросла к телу. Так носить оружие могут только те, для кого пистолет – рабочий инструмент. Часть организма.

И ещё – лицо. Не жестокое, нет. Скорее, закрытое наглухо. Глаза внимательные. Смотрят оценивающе. Без тени любопытства или сочувствия. С абсолютной, ледяной фиксацией. Он уже всё прочёл, всё взвесил.

Подобный взгляд я видел у лучших коллег-профайлеров. У следаков из «убойного», которым приходилось иной раз быть покруче психологов, считывать каждый жест. Взгляд человека, который не верит словам. Ищет подтекст в интонации, ложь – в еле заметном дрожании рук, страх – в сузившихся зрачках.

Армейский майор из штаба фронта? Возможно. Но у штабных, даже самых строгих, в глазах часто живёт суета. Вечная озабоченность картами, приказами, сроками, эшелонами. Здесь же была спокойная, неспешная уверенность человека, чья власть измеряется не количеством звезд, а объёмом полномочий.

Мой внутренний радар, настроенный на распознавание «своих» и «чужих», тревожно завыл.

Это не тыловик. И не линейный офицер. Управление контрразведки. Сто процентов.

Смотрит майор конкретно на меня, значит ему нужен Соколов. Вопрос – зачем? И вот тут уже два варианта.

По идее, парня перевели в Управление СМЕРШ. Майор может быть тем, кто должен Соколова забрать из госпиталя. Это – первый вариант. Самый благополучный.

Второй – менее радостный. Соколов оказался единственным, кто выжил во время прилета. Все остальные погибли. Его в чем-то подозревают.

Майор, наконец, двинулся вперед. Ко мне.

– Очнулся, Соколов. – Он не спрашивал. Констатировал факт. – Это хорошо. Как самочувствие?

Я открыл рот, чтобы ответить, но меня опередили.

Из-за ширмы, отделявшей «палату» от операционной, выскочил врач. Маленький, сутулый старик с седой бородкой клинышком, в круглых очках. Вид у него был воинственный, но смешной. Похож на воробья, который защищает птенца от ястреба.

– Товарищ майор! – начал доктор сходу, нервно вытирая руки полотенцем. – Я же просил! Больной только пришел в сознание. У него тяжелая контузия, возможна гематома. Ему нужен полный покой. Его нельзя волновать.

– Ему нельзя здесь бока отлеживать, Марк Исаакович, – майор говорил спокойно, но непреклонно, – У меня приказ. Группа должна быть укомплектована до ноль-ноль часов. Соколов, – он кивнул в мою сторону, – Единственный, кто выжил из пополнения. Так что, забираю товарища лейтенанта.

Врач задохнулся от возмущения. Встал между майором и мной, раскинув руки.

– Вы не понимаете! Так нельзя! У него commotio cerebri! Сотрясение! Нарушение координации, тошнота, возможна ретроградная амнезия! Если вы его сейчас заберете, я за последствия не ручаюсь. Он у вас сознание потеряет, не добравшись до места назначения. Или вообще… Умрет!

Майор посмотрел на доктора. Спокойно, с легкой усталостью. Как на чудика, которого вроде бы обидеть не хочется, но слушать его бред – сил нет.

– Марк Исаакович, дорогой вы мой человек. У нас там, – он неопределенно махнул рукой на запад, – Люди гибнут. Каждый боец на счету.

Майор положил руку доктору на плечо, бережно отодвинул его в сторону.

– Если Соколов не доедет, как вы говорите, значит, судьба такая. Но я в него верю. И вы тоже поверьте.

Майор подошел ко мне, наклонился. От него пахло табаком и одеколоном. Эээ, нет, дружок. Ты не с передовой. Ты конкретно из управления…

– Слышишь меня, лейтенант? Я – майор Назаров. Готов ехать? Машина ждет.

Мой мозг лихорадочно принялся выстраивать стратегию поведения.

Расклад следующий. Я – Алексей Соколов. Сотрудник Особого отдела, переведенный в СМЕРШ. Мои попутчики погибли. Тоже что-то типа пополнения. Назаров – командир. Но скорее всего, не прямой. Вышестоящее руководство.

Если сейчас начну ныть, ссылаться на доктора и жаловаться на головную боль, меня запишут в трусы. Или еще хуже – в предатели.

В фильмах про войну даже смертельно раненные вставали и шли в атаку. Что-то мне подсказывает, это не совсем режиссерский вымысел. Вон, стоит глянуть на Санька, рвущегося обратно на передовую.

– Конечно готов, товарищ майор, – ответил я. Голос прозвучал хрипло, но твердо. Постарался вложить в него максимум решимости.

Назаров посмотрел на свои часы. Массивные, на широком кожаном ремешке. Трофейные, похоже.

– Отлично. Пять минут, Соколов. И поедем. Собирайся. Доктор, – он обернулся к врачу, который все еще суетился рядом, – Дайте ему чего-нибудь. Порошков ваших. А, да… еще…Насчёт погибших во время авианалета…

Майор подхватил врача под локоть, отвел в сторону. Они тихо принялись что-то обсуждать.

Я медленно сполз с «постели». Рядом, на самодельной табуретке, лежала форма. Похоже, моя.

Итак, пятое июня 1943 года. Скоро Курская дуга. Операция «Цитадель». Я – в центре настоящего пекла. В теле пацана, который, судя по всему, тяжелее ручки ничего не поднимал.

Внезапно в башке появилась тревожная мысль. А что, если из той долбанной лаборатории на складе в прошлое перенесло не только меня?

Озарение было таким внезапным и острым, что я буквально подпрыгнул на нарах. Медсестра, вытиравшая лоб одному из раненых, испуганно покосилась в мою сторону.

Вдруг в 1943-й закинуло этого ублюдка Крестовского? А я – просто пошел паравозиком. Прицепом.

Если Крестовский здесь… Эта гнида сможет передать нацистам всё. Карты месторождений урана. Чертежи автомата Калашникова. Схемы реактивных двигателей. Да что там – он может слить им точную дату и план нашего наступления под Курском!

Это катастрофа. Такой поворот событий изменит всю историю. Вот гадство!

– Ты чего, лейтенант? – голос Назарова вернул меня к реальности. – Дерганый какой-то.

– Голова гудит, товарищ майор, – соврал я, медленно натягивая сапоги, – В глазах темнеет. Виноват.

– Ясно… – Назаров окинул меня внимательным взглядом, – Готов?

Врач снова попытался вклиниться. Протянул какую-то мензурку с мутной жидкостью.

– Выпейте, юноша. Сейчас же! И вот, возьмите с собой, – он сунул в руку бумажный пакетик с порошками. – А вообще вам нужен покой. Отдыхайте больше. Хотя… – Доктор обречённо махнул рукой, – Кто бы меня слушал…

Я залпом выпил лекарство. Горько.

Поднялся на ноги. Мир качнулся, стены землянки поплыли. Но устоял. Вцепился в шершавый столб опоры.

Состояние было паршивым. Однако внутри, под слоем боли и чужой слабости, возилось что-то родное. Злость. Адреналин. Мой опыт, мои рефлексы. Майор Волков никуда не делся. Это – хорошо. Плохо, что тело молодое, слабое. Ничего. Научим. Натренируем.

Пуговицы на гимнастерке застегивались с трудом – пальцы не слушались. Затянул ремень. Кобуры на нем не было. Пусто.

– Оружие? – коротко спросил я, глядя на Назарова.

Майор одобрительно хмыкнул.

– Личное оружие получишь на месте. Поехали.

Мы двинулись к выходу.

Сначала прошли через темный, узкий «тамбур» – поворот, сделанный, чтобы осколки и взрывная волна не залетали внутрь. Только потом обнаружился светлый проем.

Я выбрался на улицу. Замер, щурясь от света. Судя по солнцу, время уже перевалило далеко за обед.

После сырого «подземелья», воздух снаружи казался невероятно вкусным. Другим. Живым. Откуда-то издалека тянуло гарью. Там же, в стороне, гулко бухало.

Запахи и звуки большой войны.

Сам «госпиталь» снаружи был почти невидим. На его существование указывал только вход, укрепленный почерневшими плахами. Неопытному взгляду могло показаться, что это просто серия бугров, поросших пожухлой травой, в складке оврага. Если не знать – пройдешь в пяти метрах и не заметишь. Идеальная маскировка.

– За мной! – коротко бросил Назаров.

Он двинулся к машине, которая стояла неподалеку, укрытая тенью раскидистого вяза.

– Хренассе… – буркнул я тихонечко себе под нос. – Бизнес-класс…

Майор приехал за мной на «Виллисе». Серьезный дядя.

Мозг, привыкший к обтекаемым линиям и полированному пластику современных авто, на секунду завис. Эта машина напоминала скорее конструктор, собранный из стальных углов. Брутальный образчик мужественности.

Въевшаяся серая пыль, брызги засохшей грязи на крыльях, потёртые до металла края поручней. Колёса с агрессивным, «зубастым» протектором. Никаких дверей, конечно. Просто два проёма.

У капота суетился водила. Протирал ветошью лобовое стекло. Сержант.

Гимнастёрка на нем сидела мешковато. Ворот расстегнут, пилотка сдвинута на самый затылок. Она чудом держалась на копне вихрастых волос. Лицо – молодое, веснушчатое, с хитрым прищуром. Лет двадцать, не больше. Но в углах глаз уже залегли ранние морщинки.

Сержант заметил наше появление. В первую очередь, конечно, майора. Крутанулся на месте. Вытянулся в струнку. Хватило его буквально на пару секунд. Серьезное выражение лица сменила широкая улыбка, в которой не хватало одного переднего зуба.

– О! Живой! А мы уж думали – всё, хана лейтенанту. Как с госпиталя сообщили, что все пополнение того… – Пацан махнул рукой, намекая на погибших, – Сказали, токма один лейтенант остался. Вот и поспорили, выберетесь или нет. На пачку «Казбека» между прочим. Если что, я говорил, что выберетесь, товарищ лейтенант.

Я опешил от его напора. И от простоватой наглости тоже.

– Сеня! – рявкнул Назаров, но как-то не очень зло. Больше для порядку. – Рот закрой. У тебя язык, что бабкино помело. Отрежу ведь когда-нибудь.

– Так я ж для поднятия боевого духа, товарищ майор! – ничуть не смутился водила, козырнув с какой-то лихой небрежностью. – Видите, лейтенант зеленый весь, краше в гроб кладут. Ему хорошее настроение нужно! Карета подана, прошу занимать места, согласно купленным билетам.

– Карета… – проворчал Назаров. – Заводи, балабол.

– Есть! – отрапортовал Сеня и подмигнул мне. – Залезайте, товарищ лейтенант. Сзади немного трясет. Так оно и к лучшему. Всю заразу выбьет. Считайте, что на каруселях скачете. Эти, которые с лошадками.

Я двинулся к автомобилю. Попутно изучал его внешний вид. Лобовое стекло – плоское, откидное, испещрённое мелкими трещинами-паутинками. На нём, прикреплённая изолентой, – пропускная карточка штаба фронта с грозными фиолетовыми печатями.

Салон – голый металл пола, два сиденья, обтянутых потрескавшейся кожей, из которой торчит конский волос. И никаких приборов, кроме самых необходимых.

Абсолютный аскетизм. Эта тачка предназначена не для комфорта, а для войны.

Майор уселся впереди, по-хозяйски. Сеня одним движением завел машину.

Мотор издал яростный рев, чихнул и заработал ровно, мощно.

– Садись, – Назаров указал на заднюю часть, где вместо сидений была просто металлическая лавка с парой ящиков.

Я втиснулся на указанное место. Теперь под задницей вибрировала холодная сталь.