Павел Барчук "СМЕРШ – 1943"

В такие моменты мозг разгоняется до невероятных скоростей. Я видел, как граната медленно летит по дуге. Видел, как вращается в воздухе ребристое тело. Видел, как отлетает предохранительная скоба.

Снаряд упадёт точно рядом с клеткой. Радиус поражения осколками – до 200 метров. Радиус сплошного поражения – 7 метров. Заложники погибнут.

У меня был выбор.

Я мог нырнуть за свинцовый кожух генератора. Я бы выжил. Потом написал бы рапорт. Возможно, получил бы еще одну медаль. Пришёл бы домой, выпил водки в пустой квартире и лег спать.

Но тогда всю оставшуюся жизнь буду видеть эти глаза. Глаза детей, которые смотрят сейчас на долбанную гранату.

И есть второй вариант. Группа захвата по-любому вот-вот ворвётся сюда. Главное – не дать заложникам погибнуть.

Решение пришло мгновенно. Холодное и твердое, как гранитная плита.

Я прыгнул с места. Не от гранаты. К ней. Бросился вперед, чувствуя, как рвутся связки от запредельного напряжения.

Крестовский что-то кричал. Стрелял в меня из своего «Люгера». Пуля ударила в бок, пробила кевлар, обожгла ребра.

Плевать.

Я упал на бетон ровно в тот момент, когда граната коснулась пола.

Сгруппировался. Подтянул колени к груди. Накрыл «лимонку» собой. Животом.

Поднял голову. Сам не знаю зачем. Встретился взглядом с женщиной в клетке. Она смотрела на меня с ужасом и надеждой.

А потом мир исчез.

Взрыва я не услышал. Только почувствовал удар. Такой силы, словно по мне проехал товарный поезд. Боль была яркой. Сознание не смогло её обработать и просто выключило рецепторы.

Но спасительная темнота не наступала. Вместо нее пришел Свет.

Взрывная волна гранаты нарушила магнитный контур «Колокола». Накопленная энергия вырвалась наружу, смешиваясь с плазмой взрыва и моей угасающей жизнью.

Я почувствовал, как меня разрывает на атомы. Но не физически. Сознание выдернуло из тела, как старый гвоздь из доски.

Я видел себя со стороны. Изломанная фигура в окровавленном бронежилете. Видел, как врывается группа Сазонова. Видел, как падает прошитый очередью Крестовский.

Но главное – я видел, что заложники живы. Всё получилось.

Глава 2

Оказывается, у боли есть вкус.

В моей прошлой жизни она была острой, стерильной. Пахла медицинским спиртом, анестетиком и холодным металлом хирургических зажимов. Случались ранения, не один раз. Знаю, о чем говорю. Поганые ощущения.

Здесь же, в вязкой темноте, окутавшей сознание после ослепительной вспышки на складе, боль чувствовалась иначе. Она была тяжелой. Липкой. И гнилой.

Попытался набрать воздуха, но грудь сдавило так, будто сверху меня привалило бетонной плитой. В ребрах чувствовалась тупая, ноющая боль. В горле першило. Драло наждачкой. Я что, наглотался битого стекла?

Закашлялся. Тело скрутило спазмом. Этот звук – сухой, лающий, сиплый хрип – показался чужим. Будто голос не мой.

– Тише, тише, служивый… Не надо так рваться. Швы разойдутся, опять штопать придется. Головушку свою пожалей, она у тебя и без того – как бубен треснутый теперь.

Голос доносился словно сквозь плотную вату. Женский. Глухой от усталости. С особой ноткой бабьей жалости.

Я с трудом разлепил веки.

Сначала была муть. Размытые пятна, пляшущие тени. Потом проступили источники света. Желтого, дрожащего, тусклого. Вообще не похоже на ровное, мертвенное сияние больничных галогенок.

А больница – это единственное место, где я должен находиться. Если выжил после взрыва. Если не выжил, ситуация та же. Только вместо реанимации – морг. И там вряд ли со мной кто-то будет разговаривать.

Следом пришел запах. Ударил в ноздри концентрированной волной.

Нет, это точно не клиника. В больничке пахнет хлоркой, кварцеванием и стерильностью. Здесь воняло кровью, ядерным табаком-самосадом, немытыми мужскими телами и почему-то сырой, мокрой землей.

– Пить… – язык ворочался с трудом. Он распух, словно кусок мяса, который бросили в пыль и долго пинали ногами.

Надо мной склонилась тень. Я моргнул несколько раз, фокусируясь.

Женщина. Белый платок повязан низко, по самые брови. Лицо серое, землистое. Под глазами залегли темные круги. Ей могло быть двадцать, а могло быть и сорок. Медсестра, похоже. Или санитарка.

Она поднесла к моим губам жестяную кружку. Край оказался неровным, с острой зазубриной, которая царапнула губу.

– Пей, милок. Помаленьку. Глоточками. Не торопись.

Вода была теплой, отдавала тиной и ржавым железом. Но сейчас для меня это – нектар богов.

Я жадно сделал несколько глотков, проливая влагу на подбородок. Мозг медленно начал запускать шестеренки. Со скипом.

Склад. Секта. Псих Крестовский. Граната. Это – хронология событий. Факт – я жив. Чудо? По-любому.

– Где Сазонов? – попытался приподняться на локтях, – Где группа? Они вышли? Мы взяли этих ушлепков?

Медсестра посмотрела на меня с бесконечной жалостью, как смотрят на буйных или блаженных. Поправила колючее суконное одеяло.

– Какая группа, милок? – тихо спросила она, вытирая мой подбородок краем халата. Руки у неё были шершавые, с обветренной кожей – Побило твоих. Всех побило. «Мессеры» налетели на переправе. От вашей полуторки только щепки и остались. Водителя сразу насмерть. Тех, что возле кабины сидели, – тоже. Тебя и еще одного капитана из кузова выкинуло. Капитан… его считай на части разорвало. А ты вот… живучий. В рубашке родился, лейтенант.

Я замер. По спине прокатилась холодная волна мурашек. Слова падали в сознание тяжелыми камнями, пазл не складывался.

«Мессеры»? Полуторка? Переправа? И с хрена ли я вдруг стал лейтенантом?

Что за бред несет эта женщина?

Может, я в коме? На психушку вроде не похоже. Медсестра какая-то странная. Говорит, будто вчера из деревни приехала. Халат еще какой-то дурацкий. Задом наперед одет.

Я осторожно повернул голову влево. Профессиональная привычка взяла верх над паникой. Сначала собираем факты, оцениваем ситуацию и только потом делаем выводы. Эмоции – в сторону.

Освещение было… мягко говоря, странным. Несколько керосиновых ламп «летучая мышь», подвешенных на крюках к почерневшим деревянным балкам. Фитили чадили, оставляя копоть на стекле.

Помещение… Ну тоже ерунда какая-то. Это не палата. Это – нора.

Низкий потолок подпирали столбы из неокоренных сосновых стволов. На них давил бревенчатый накат. Стены обшиты грубым горбылем, местами – просто выровненная лопатой земля. С потолка кое-где свисали корни. Землянка.

Вдоль стен тянулись нары. Реально нары. Не кровати, а настилы из жердей.

Рядом лежал человек, замотанный в бинты так, что видно только нос и глаза. Бинты не белые – серые, стираные, с бурыми пятнами проступившей сукровицы. Бедолага без перерыва стонал, метался в бреду.

– Мама…не надо… Марусю береги…

Чуть дальше сидел мужик лет сорока. Крепкий, жилистый, с грубым, простоватым лицом. Из одежды – кальсоны на завязках и нательная рубаха с бурыми пятнами. Левая рука на перевязи, сквозь бинты сочится кровь.

Он деловито, здоровой рукой сворачивал «козью ножку» – самокрутку из куска газеты. Движения были отточенными, автоматическими. Насыпал махорку, лизнул край бумаги, скрутил, чиркнул керосиновой зажигалкой.

Дым поплыл в мою сторону. Едкий. Пахнет настоящим табаком. Никакой «химии». Нюхал бы и нюхал.

Рядом с мужиком, привалившись спиной к бревенчатой стене, устроился на нарах совсем молодой парень. Голова перебинтована, одна нога в лубках. Он смотрел на курильщика с жадностью.

– Дай затянуться, дядь Петь, – попросил пацан.

– Обойдешься, Санек, – спокойно ответил мужик, выпуская струю дыма в потолок. – Тебе доктор что сказал? Лежать и не дёргаться. А ты дымить собрался.

– Да что тот доктор понимает?! – Санек ударил кулаком по колену, поморщился от боли. – Мне обратно надо! Понимаешь? На передовую! Там ребята сейчас врага бьют, а я тут валяюсь!

Мужик с «козьей ножкой» – дядя Петя – покосился на парня, стряхнул пепел в консервную банку, стоящую на полу.

– Вернешься, не переживай. Война, брат, дело коллективное. Незаменимых у нас нет. Подлечишься – и вернешься. Куда ты сейчас поскачешь на одной ноге? Фрицев костылем пугать?

– Зубами грызть буду! – вскинулся Санек. Его глаза подозрительно заблестели. Слезы, что ли? – У меня счет к ним, дядь Петь. Личный. Они деревню мою сожгли. Мать, сестренку малую… Я когда фрица вижу, аж руки трясутся. От злости. А ты говоришь – лежи. Как тут лежать?!

Слушал этот разговор, и пытался понять, кто из нас псих. Я или эти двое, которые на полном серьезе рассуждали о фашистах. О передовой. О войне.

Больше всего пугало то, что выглядели они – и мужик, и парень – слишком реалистично. Интонации. Сленг. Эмоции пацана. Все это было живым, не наигранным.

Дядя Петя вздохнул, затянулся так, что огонек самокрутки ярко осветил его лицо – морщинистое, усталое, с недельной щетиной.

– У всех счет, Саня. У всех. Думаешь, я тут курортничаю? Моих, вон… Тоже. Еще в Ленинграде. И сослуживцев. Всех почти… Всю роту. Треть состава осталась. Мне, может, выть хочется. Но я сижу и курю. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что мертвый солдат Родине не помощник. Родине нужны живые. И здоровые. Чтобы били фашиста наверняка. Так что заткнись и жди доктора. Он придет – скажет, когда выпишут. Еще успеем фрицу хребет сломать. Всем работы хватит.

Он замолчал. Потом вдруг повернул голову в мою сторону. Глаза у дяди Пети были пронзительные. Так смотрит тот, кто видел смерть в упор.

– О, гляди-ка, Санек. Товарищ лейтенант государственной безопасности очухался.

Мужик подмигнул мне.

– Чего, тоже воевать невтерпеж? Ты не дрейфь. Жить будешь.

Я не ответил. Молча смотрел на этого дядю Петю. Хлопал глазами, как полный идиот. Все возможные слова куда-то испарились. Хотя эмоции переполняли. Имелось огромное желание встать и заорать в голос: «Что за хрень происходит?!»

Попробовал пошевелиться. Тело ноет, но вроде бы все составные части на месте. Поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Опустил взгляд на конечность и… завис.

Она не моя. Рука. Не моя, блин!

Ладони должны быть широкие, жесткие, с мозолями от турника. На левом предплечье, ближе к запястью – белесый шрам от ножа. Память об одном утырке. Кожа грубая, с пигментными пятнами сорокалетнего мужика. Вот, что должен видеть.

Однако конкретно эта рука, на которую пялюсь во все глаза, была… молодой, что ли. Худой. Кожа гладкая, почти прозрачная. Пальцы длинные, тонкие, музыкальные. Ногти аккуратно подстрижены, но с траурной каймой въевшейся грязи. И шрам исчез. На указательном пальце – фиолетовое пятно. Чернила.

Так бывает у тех, кто много пишет перьевой ручкой. Перьевой. Ручкой. С хрена ли?!

Меня прошиб ледяной пот. В голове что-то щёлкнуло. Один за одним всплыли сухие факты, как текст в досье.

Имя – Алексей Соколов. Лейтенант госбезопасности. Возраст –23 года. Помощник начальника отделения, шифровальщик. Переведен в Управление контрразведки СМЕРШ.

– Зеркало… – тихо попросил я. Голос звучал подозрительно спокойно. Сам удивился этому спокойствию, – Дайте зеркало.

Дядя Петя хмыкнул, затушил окурок.

– Ишь ты. Красавец писаный. Сразу видно, что из тыла. Очухался, сразу прихорашиваться.

– Мне. Нужно. Зеркало.

Старался не психовать. Хотя состояние заведенное. Дядя Петя сейчас может много нехорошего о себе узнать. Не хотелось бы хамить взрослому человеку. Снова попытался подняться.

– Да лежи ты, леший! Не ровен час, кровь носом пойдет! – Медсестра подскочила, надавила на плечи, укладывая меня обратно.

– Зеркало! – рявкнул я.

В землянке повисла тишина. Все головы повернулись в мою сторону. По крайней мере те, которые могли повернуться. Парень, забинтованный как гусеничная куколка, продолжал метаться и переживать за Марусю.

Медсестра нахмурилась, тихо буркнула что-то типа «настырный дурак» и полезла в карман. Через секунду у меня под носом оказалось неровное женское зеркальце. С отбитым краем.

Я выхватил его. Поднес к лицу.

Из мутного отражения смотрел незнакомец. Молодой пацан. Года, может двадцать два. Двадцать три.

Острые скулы, впалые щеки, покрытые светлой щетиной. Волосы русые, слипшиеся от крови и грязи. Над правой бровью – огромная ссадина, замазанная зеленкой. Голова плотно обмотана бинтами.

Но глаза…

Глаза были моими. Это точно.

Взгляд майора Волкова – тяжелый, колючий, циничный – смотрелся на юном лице неизвестного парня немного жутковато.