Павел Барчук "СМЕРШ – 1943"

– Держите зубы, товарищ лейтенант! – Хохотнул Сеня, перекрикивая рев мотора.

Он врубил первую передачу с хрустом, который заставил бы современного механика плакать кровавыми слезами. Сцепление бросил резко. «Виллис» рванул с места, как взбесившийся пес, которого спустили с цепи.

Меня откинуло назад, прямо спиной о борт. Ветер мгновенно ударил в лицо, загудел в ушах.

– Слушай вводную, Соколов! – голос Назарова перекрывал рев мотора и свист ветра. – Мы едем в расположение 2-й танковой армии. Поселок Свобода. Штаб контрразведки СМЕРШ. Работы по горло. В районе действуют диверсионные группы абвера. Плюс дезертиры, паникеры и прочая сволочь. Твоя задача на первое время – смотреть, слушать и делать то, что скажу. Инициативу не проявлять. Ты пока «зеленый». Понял?

– Так точно, – ответил я, стараясь изобразить лицо попроще.

Врал, конечно.

Буду смотреть, буду слушать. Ясен хрен. Но вот насчёт «зеленого»… Перестал быть таким лет двадцать назад. Другой вопрос – пока лучше не выделяться. Нужно осмотреться, понять что к чему.

Сеня лихо объехал яму посреди дороги. Похоже на воронку. Меня подбросило вверх. Доктор был прав. Хоть бы доехать до места, не растеряв последние мозги по дороге.

– Эх, жди меня и я вернусь. Только очень жди… – пропел Семен. – Товарищ майор, может, срежем через балку? Там дорога ровнее!

– Через балку, Сеня, только на тот свет срезать, – осадил его Назаров. – Там саперы еще не закончили. Езжай, как положено.

– Понял, не дурак! – отозвался водила.

Я прикрыл глаза. Старался абстрагироваться от происходящего. И подумать. Прикинуть дальнейшую стратегию.

Джип снова подпрыгнул на ухабе, меня больно приложило плечом о железную стойку.

Добро пожаловать в сорок третий, товарищ майор. Ах ты, черт. Товарищ лейтенант. Теперь так.

Глава 3

«Виллис» не ехал в общепринятом понимании этого слова. Он скакал по ухабам как взбесившийся бык на родео.

Американская рессорная подвеска может и считается вершиной инженерной мысли где-нибудь в Детройте, но перед курским чернозёмом, развороченным танковыми траками, она спасовала.

Я чувствовал себя мешком с битой в хлам посудой, который швыряло из угла в угол. Каждые пять минут меня подкидывало и било плечом о стойку. Контузия отзывалась в затылке глухим, ватным гулом. Словно кто-то методично долбил в набат, обернутый мокрой подушкой. Во рту стоял привкус металла и пыли. Прикусил язык.

– Сержант, ты дрова везешь или людей? – не выдержал я после очередного прыжка на кочке, когда зубы клацнули так, что искры посыпались из глаз. – У меня сейчас позвоночник в штаны ссыплется!

– Виноват, товарищ лейтенант! – весело отозвался водитель, лихо выворачивая «баранку». При этом его лицо вообще не выглядело виноватым. Наоборот. Было каким-то подозрительно счастливым, – Это не я, это география такая! Но другой дорогой нельзя. Слышали, что товарищ майор сказал? Там мы уедем, знаете куда? – Семён оглянулся, подмигнул мне одним глазом, – На тот свет. Помчим на всей скорости. Так что лучше потерпеть здесь.

Назаров сидел молчал. Не обращал внимания на дорогу, на наши разговоры. Он сосредоточенно смотрел вперед. О чем-то размышлял. Лицо – каменная маска, меж бровей залегла глубокая, как шрам, складка. Его что-то сильно беспокоило.

Минут через двадцать мы въехали в зону оперативных тылов Центрального фронта.

Мимо, обдавая нас гарью, сизым дымом и пылью, ползли бесконечные колонны грузовиков. Не просто машины. Настоящие «ветераны».

Первыми шли ЗИСы. Угловатые, будто вырубленные из цельного куска железа и сосны. Кабины – тесные, плосколобые, с двумя прямоугольными стеклами-глазницами.

Краска, когда-то зеленая, сейчас была сложной палитрой войны – рыжие подтеки ржавчины, серая корка засохшей грязи, матовые пятна металла. На крыльях и дверцах мелом нарисованы номера и условные знаки – язык, понятный только своим.

Следом тянулись американские «Студебеккеры». Их кабины – обтекаемые, с округлыми крыльями, выглядели чудаковато на фоне угловатых «ЗИСов». Шесть массивных колес с мощным протектором вгрызались в землю. Уверенно катили длинный, как вагон, деревянный кузов.

Все машины были наглухо запечатанны брезентом, из-под которого доносился глухой, мощный стук. Везут что-то очень тяжелое.

Наравне с колонной автомобилей, по обочинам, шла пехота. Так близко, что я мог разглядеть лица солдат.

В горле отчего-то встал ком. В прошлой жизни видел их только в граните памятников, на пожелтевшей хронике да в фильмах о войне. А сейчас – вот они. Прямо тут. Живые. Настоящие. Из плоти, матерных словечек и какой-то удивительной, неистребимой силы.

Шли не парадным строем. Просто двигались вперед. Гимнастерки на спинах потемнели от пота. В некоторых местах выцвели до белизны. Пилотки сбиты на затылки или засунуты за пояс.

Винтовки Мосина, ППШ с круглыми дисками, тяжелые скатки шинелей, саперные лопатки, котелки – все это позвякивало, скрипело, жило своим ритмом. Сапоги, покрытые коркой грязи, месили землю с методичной, упорной злостью.

Лица… Не плакатные. Пыльные, решительные, усталые. Кто-то жевал травинку, глядя по сторонам. Кто-то переговаривался с товарищами. Кто-то просто молча топал вперёд.

Внезапно над монотонным гулом моторов и топотом тысяч подошв взлетел звонкий наигрыш гармони. И молодой, чуть хриплый голос. Он запел… частушки. Реально.

Это было неожиданно. Сам не знаю, почему. Мне казалось, пехота непременно должна строем выводить что-то героическое, а тут – просто веселые куплеты и смех.

– Эй, сержант! – крикнул высокий, жилистый боец. – Притормози, браток! Пыль глотать надоело! Имей совесть!

– Пыль, пехота, она полезная! – со смешком крикнул в ответ Сеня. Он не сбавлял хода, но старался держаться бровки. – Чтоб злее были! Чтоб фрицев били на раз!

В строю грохнул смех. Хриплый, мужской, грубый.

– Так может тогда до Берлина подбросишь? – С хохотом спросил другой солдат.

– До Берлина пешком надежнее! – усмехнулся Семен, – Техника, она сломаться может. А русский солдат – никогда!

По строю снова прокатился смех.

Я смотрел на них во все глаза. Странное это чувство. Отвечаю. Видеть тех, кто принес победу, вот так, прямо перед собой.

Они прекрасно знают, что там, за горизонтом, их ждут «Тигры» с лобовой броней в сто миллиметров, «Фердинанды», минные поля плотностью в две тысячи штук на километр и смерть, воющая пикирующими бомбардировщиками.

Но они идут вперед без малейшего сомнения. Как хозяева, которые собираются вычистить свой дом от паразитов. С шутками, с яростью, с той иррациональной, непостижимой для немца уверенностью, что сила не в железе и оружии, а в правде.

Назаров обернулся. Заметил мой взгляд и выражение лица, с которым я пялился на солдат. Складка на его лбу чуть разгладилась.

– Гляди, Соколов. Запомни их, – тихо сказал майор, – Железо сгорит – новое наклепать можно. А людей – нет. Люди зубами гусеницы грызть будут, но не отойдут. Потому что за спиной – всё. Их дом за спиной.

Назаров помолчал секунду, потом снова отвернулся и уставился вдаль.

– Жми, Сеня! – рявкнул он сержанту, – Хватит прохлаждаться. Нас ждут.

«Виллис» взревел, выплюнул клуб сизого дыма и рванул вперед.

Пока мы ехали, я пытался сообразить, что это за посёлок Свобода. Вытаскивал из памяти обрывки информации, полученной в школе, и в институте МВД. Сведения, которые почерпнул в процессе работы над делом «реконструкторов».

По-моему, если не ошибаюсь, Свобода – главный узел всей обороны. Место дислокации штаба Центрального фронта. Где-то здесь монастырь Коренная пустынь. Опять же, если не ошибаюсь.

Мы еще не въехали в поселок, а я уже понял, память не подвела. Верно мыслил.

Сначала появился специфический запах. Резкий коктейль из выхлопных газов десятков моторов, прелой соломы и сладковатого, тревожного духа полевой кухни. Он накрывал всё, как одеяло.

Потом звук. Гул. Густой, низкий, сотканный из рёва грузовиков, лязга лопат о камень, приглушённых окриков. Это был звук непрекращающейся работы.

И только потом – виды. Без того не самая лучшая дорога стала еще хуже. Она окончательно превратилась в глубокий, чавкающий коридор между стеной из грузовиков. Машины стояли, уткнувшись мордами в кюветы. Их брезентовые бока были покрыты слоем бурой грязи. Между ними сновали люди: связисты с катушками кабеля, красноармейцы с канистрами, офицеры.

За этим первым кордоном открывался сам посёлок. Вернее, то, чем он стал.

Старые избы тонули в море землянок. Коричневые, сырые бугры с чёрными, похожими на пустые глазницы, входами. Их было сотни. Они «карабкались» по склонам, лепились к огородам, теснились под яблонями, будто грибы после дождя.

И над всем этим – паутина. Густая, из толстых чёрных телефонных кабелей. Они висели на столбах-козлах, перебегали через дорогу, скручивались в огромные бобины у бревенчатых блиндажей. Связывали этот хаос в единое целое, как нервы. Вот, наверное, самая честная метафора происходящего. Посёлок стал нервным узлом организма по имени «фронт».

В просветах между крышами виднелся монастырь. Белые стены и купола старой Коренной пустыни. У его подножия чернели свежие амбразуры пулемётных дотов. На колокольне – тёмный силуэт зенитного пулемёта. Перед воротами стояла покрытая маскировочной сетью радиостанция на шасси грузовика, её антенны-ёжки зловеще торчали в небо.

Люди здесь двигались с особой, сдержанной скоростью. Не бежали, но и не плелись. Шли целенаправленно. На их лицах не было ни паники, ни показного героизма. Только сосредоточенная усталость.

Водители копались в моторах, повара мешали еду в котлах огромными поварёшками, размером с лопату. Два майора, склонившись над картой, разложенной на капоте «эмки», негромко спорили, тыкая пальцами в невидимые мне точки.

И сквозь эту деловую суету проступал холодный каркас контроля.

У каждой развилки стоял пост. Не просто часовой, а бдительная троица: солдат с винтовкой, младший командир с планшетом и всегда – человек с пристальным взглядом. Этот взгляд скользил не по лицу, а как бы сквозь него. Выискивал нестыковку, фальшь, лишнюю эмоцию. СМЕРШ. Мои новые соратники.

Все посты проехали быстро. Документы Назарова работали как отмычка. Буквально пара минут разговора на посту – и мы уже двигаемся вперед.

Штаб Управления контрразведки разместился в крепком двухэтажном кирпичном здании бывшей школы. Снаружи оно казалось вымершим, слепым. Окна первого этажа были заложены мешками с песком почти под самый верх.

Под маскировочными сетями, натянутыми между деревьями, натужно, с надрывом гудели мощные дизель-генераторы. От них в подвальные окна тянулись толстые черные удавы кабелей. Спецсвязь.

Я бы мог сказать, что все происходящее напоминало огромную съемочнаю площадку. Типа, почувствовал себя человеком, который оказался на съемках фильма про войну. Но не скажу. Ничего общего. Это были не декорации, а настоящая жизнь.

– Вылезай, Соколов. Приехали.

Назаров спрыгнул на землю, разминая затекшую спину. Я вывалился следом. Ухватился за борт, чтоб позорно не упасть в пыль. Ноги были ватными. Земля под сапогами качалась, как палуба.

– Сеня, машину убери. Прикрой, – бросил майор, отряхивая гимнастерку.

– Понял. Не дурак, – Семён мгновенно подобрался, исчезла его напускная веселость.

Назаров двинулся ко входу. Я, естественно, за ним.

Массивная дверь, обитая железом, была открыта. Часовой – боец войск НКВД – молча посторонился. Его взгляд, цепкий, «фотографирующий», скользнул по мне, фиксируя новое лицо.

В коридоре стоял гул. Туда-сюда сновали офицеры. Из-за закрытых дверей доносился пулеметный стук пишущих машинок и характерный треск телетайпа.

Пол был густо застелен старыми газетами. Но это слабо спасало от грязи. Бумага просто превратилась в серое месиво.

– Назаров! Сергей Ильич! Майор! – раздался громкий мужской голос.

Навстречу нам, лавируя между сотрудниками, несся подполковник. Лицо землистое, глаза красные от хронического недосыпа. Ворот гимнастерки расстегнут, галифе в пятнах грязи.

– Назаров, где тебя носит, мать твою?! – сходу заорал он, не дойдя трех шагов до нас с майором. – Второй отдел уже сорок минут сводку ждет по 13-й армии! У меня генерал Вадис на проводе висит, требует доклада по ситуации с «сигнальщиками» в полосе 70-й!

– Доставлял пополнение, товарищ подполковник. Вы же в курсе. Я отчитывался. Машина уничтожена авиацией на марше. Все убиты. В том числе – капитан Воронов.

Назаров доложил это ровно, без эмоций. Просто сухой факт.

– Ах ты, черт! Точно. Вылетело из головы, – подполковник устало провел ладонью по лицу, будто стирал невидимую грязь. – Воронова особенно жаль. Он нам ой как пригодился бы. Башковитый мужик. Был.

Назаров кивнул на меня.

– Вот. Тот самый выживший. Лейтенант Соколов. Шифровальщик из Особого отдела.

Я скромно топтался рядом с майором, пока старался не привлекать внимания.

– Подполковник Борисов. Петр Сергеевич, – Крепкая мужская рука протянулась в мою сторону.

Я на секунду растерялся. Что делать-то? Мы в армии, не в ментовке. По идее, старшему по званию лейтенант должен отдать честь. А подполковник руку тянет. Черт… Как бы не спалиться на всех этих деталях. Ни черта не знаю о реальной субординации в условиях фронта.

– Контузило лейтенанта, – усмехнулся Назаров, – Еще в себя не пришел.

Я виновато улыбнулся и пожал протянутую руку. Точно. Контузило. Если что, все буду валить на поганое состояние. Мол, башка хреново работает. Туго варит.

– Тот самый выживший… – повторил подполковник фразу Назарова и удрученно покачал головой, – Один, значит. Ну и то хлеб. Давай, в работу его. Срочно. У нас завал, сам знаешь. Диверсанты прут изо всех щелей. Чувствуют, суки, что подгорает. Потом сразу ко мне приходи.

Борисов махнул рукой, смачно выругался и побежал дальше, добивая сапогами газетную «жижу».

Назаров проводил его взглядом, затем легонько толкнул меня в плечо.

– Идем. Кабинет 14. Вон туда, прямо.

Мы прошли в конец коридора. Майор открыл дверь.

Комната оказалась школьным классом, из которого вынесли парты. Три грубых стола, сбитых из неструганых досок, стояли буквой «П». На них – горы папок, пепельница. В правом углу комнаты – сейф. В левом – буржуйка.

На стене – огромная карта района, исколотая флажками так густо, что живого места не осталось. Красные, синие, черные… Похоже, каждый цвет имеет свое значение. Черных больше всего.

В помещении находилось двое.

Первый сидел за одним из столов. Капитан. Невысокого роста. Немного даже тщедушный. Лицо… Про такие лица говорят – «никакое». Обычное, с прямым носом, светлыми глазами и жестким подбородком. Брови выгоревшие. Ресницы тоже. Физиономия не особо неподвижная. Мужик – как мужик. А вот взгляд – умный, внимательный, сосредоточенный.

Он чистил трофейный «Вальтер». Движения скупые, точные, медитативные. Похоже, успокаивает нервы. Монотонная работа, чтоб подумать.

Второй – темноволосый парень, ровесник Соколова. Глаза хитрые. Смотрят оценивающе. В буквальном смысле слова. Прикидывает, кто я есть и что из себя представляю.