Павел Барчук "СМЕРШ – 1943"

– Нет, ну ты погляди, а? – бубнил Степан Ильич себе под нос, но так громко, чтобы наверняка слышали и я, и Котов. – Карась, черт патлатый! Прохвост! Ускакал на поиски с Сенькой! А Сеня кто? Салага! Без году неделя за баранкой, он же карбюратор от трамблера не отличит! Он же в темноте свой хваленый «Виллис» в первой канаве посадит! А что тот «Виллис»? Что тот «Виллис», спрашиваю? Жестянка американская! Никакой надёжи.

Ильич с грохотом поправил котелок на буржуйке. Взял алюминиевую ложку и начал методично, со скрежетом, мешать его содержимое.

Шкряб… Шкряб… Шкряб…

Звук был невыносимым. Он ввинчивался в мой больной мозг, как сверло.

– А я? Половину жизни за рулем! Любую машину с закрытыми глазами переберу, хоть нашу, хоть трофейную! Эту местность как свои пять пальцев знаю, каждую кочку, каждый овраг. Обидно. Как простая работа – гайки крутить, грязь месить, – так Ильич. А как на оперативный выезд, так молодых берут. Почему Карасев Сеньку взял? Потому что тот гогочет дурак-дураком и скалится без перерыва? Вот они там вдвоём теперь байки травят друг другу, папиросы курят. А я, может, опытом помог бы! Нюх у меня, может, имеется!

Котов упорно делал вид, будто совсем не замечает возмущения Степана. Но звук, с которым ложка елозила по котелку, начал доставать и его. Папироса застыла в одной точке на карте. Капитан медленно поднял тяжелый взгляд.

– Что ж это за справедливость такая, я вас спрашиваю? – Ильич как раз набрал воздуха в легкие и пошел на новый круг стенаний.

– Хватит бухтеть, Сидорчук, – осадил его Котов. Спокойно, но так, что водитель сразу притих. – Карась Сеньку взял, потому что тот под рукой был. Так товарищ Назаров распорядился. А ты нам здесь нужен. На хозяйстве. Мы сейчас тоже поедем, если лейтенант что-нибудь родит.

Капитан посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула насмешка:

– Ты же родишь, лейтенант?

Я открыл рот, собираясь ответить что-нибудь этакое, но Котова не особо волновало мое мнение. Он снова переключился на Степана:

– Так что давай, кашеварь. Война войной, а жрать хочется до одури.

– Будет каша, товарищ капитан, – Сидорчук обиженно посопел пару минут, потом добавил уже мягче. – Гречневая. Царская. А Карась пусть сухари грызет всухомятку. Вместе с Сенькой.

Ильич взял открытую банку, с чавканьем вытряхнул ее содержимое в котелок. По комнате поплыл густой, сытный, одуряюще вкусный запах – говядина с лавровым листом и черным перцем, застывшая в янтарном жиру.

Мой желудок предательски заурчал, скрутившись в узел. Напомнил, что в этом теле я не ел уже давно. Судя по ощущениям и тому, как сосало под ложечкой, не меньше суток. А может, и двое.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать мысли о еде, и снова уставился в эти чертовы листы с перехваченными радиограммами.

Бесит!

Чувствую, что-то с ними не так. Интуиция орет: «Здесь подвох!». А что именно – понять никак не могу. Глаз замылился.

На первый взгляд – абсолютный, безнадежный хаос. Бесконечные колонки пятизначных групп цифр, напечатанные на плохой, серой газетной бумаге.

11010 01401 11000 60101 00091 10110…

Я с силой потер виски, пытаясь разогнать кровь. Контузия давила на череп изнутри. Мысли ворочались тяжело, как жернова, перемалывающие песок. Буквы иногда расплывались, превращались в черные пятна.

Нужно переключить мозг. Повернуть всю ситуацию под другим углом. Посмотреть на радиограммы иначе.

Соколов – шифровальщик. У него профильное образование. Если верить скудной информации, которая имеется в моей контуженной башке, он в этом разбирался. Должно же хоть где-то щелкнуть. Тело-то его. Память пальцев, профессиональные рефлексы – они должны остаться.

Я моргнул несколько раз, протёр глаза. Снова взял листы.

Итак. Что мы имеем?

Это немецкая шифровка. Июнь 1943 года. Восточный фронт. Курская дуга.

Что использовали немцы в данное время? Я начал перебирать варианты, известные мне. Именно мне. Волкову. Никогда не думал, что скажу такое, но слава богу, что последние полтора года я столько времени провел в архивах, изучая документы 1943 года, когда охотился за сектой.

Вариант первый. Стратегическая связь. «Лоренц». Сложнейшие роторные монстры с двенадцатью дисками. Работают через телетайп, используют код Бодо.

Исключено.

Диверсанты не потащат в лес, в тыл врага, аппарат размером с тумбочку и весом в несколько сотен килограммов. Им нужна мобильность. Отпадает.

Вариант второй. Армейская тактика. «Энигма». Рабочая лошадка Вермахта.

Но «Энигма» – это машина буквенной замены. На выходе она дает буквы. А здесь – цифры.

Конечно, бывают цифровые перешифровки координат, но структура там другая. И главное – если бы это была «Энигма», криптографы в Москве уже дали бы результат. Они к этому времени научились щелкать армейские ключи фрицев как орехи.

Вариант третий. Ручные шифры. Шифроблокноты, книжные коды, «двойная кассета».

Это классика для агентов. Но в ручных шифрах всегда есть статистика. Их здоровенная ахиллесова пята.

В любом языке буквы встречаются с разной частотой. В немецком чаще всего попадается «Е», затем «N».

Даже если заменить каждую букву на символ или цифру, эта частота никуда не денется. Та самая «Е», превратившись, скажем, в «%», будет встречаться в шифровке с той же периодичностью, как и в обычном тексте.

Если построить график, на нём чётко проступят «горбы» – всплески самых популярных знаков. Это и есть статистический след, за который можно зацепиться, чтобы расколоть код.

Не наш вариант.

Здесь нет частотности. Распределение знаков выглядит слишком ровным. Стерильная, математическая пустота. Хаос.

Я взял огрызок карандаша, послюнявил грифель, принялся подчеркивать повторяющиеся группы.

И тут меня кольнуло. Мозг со скрипом начал проворачиваться в нужную сторону.

В пятизначных группах цифр подозрительно часто встречаются нули и единицы.

01001. 11010. 00111.

Другие цифры – 2, 3, 4… 9 – тоже попадаются, но гораздо реже. Они разбросаны хаотично, бессистемно.

Словно… мусор? Ошибка? Или маскировка?

– Товарищ лейтенант, каша готова, – голос Ильича вырвал меня из аналитической медитации. – Идите ужинать. На голодный желудок голова хуже соображает.

– Погоди, Ильич, – отмахнулся я, не глядя на него. – Не сбивай.

Где-то на периферии сознания начала мигать красная лампочка. Истина рядом. Чувствую ее. Давай, сволочь. Давай! Иди к папочке!

Я провел рукой по лицу, стирая пот. Хотелось умыться ледяной водой. Посмотрел на раскаленную буржуйку, на широкую спину Сидорчука, потом снова уставился на пляшущие цифры.

Эта короткая секунда сработала как тот самый переключатель. В мозгу с сухим щелчком повернулся тумблер.

1943 год. Радист работает ключом. Точка. Тире.

Что, если он передает не цифры и не буквы? Что, если он передает состояния?

Точка – короткий сигнал. Тире – длинный.

Двоичная система счисления… Фундамент, на котором строится вся работа техники в будущем. Тогда точка и тире – это ноль и единица.

Меня обдало жаром, словно я открыл дверцу печи. Аж в щеках заломило. Сердце забилось где-то в горле. Вот оно!

В голову снова полезли мысли о Крестовском.

Если допустить, что этот сукин сын, этот псих из будущего тоже оказался здесь…

Вот так запросто, с улицы, он не явится лично к Гитлеру с приветом из 2025 года. Фюрер тот еще безумец, но вряд ли сходу поверит в подобную историю. Крестовского просто грохнут как сумасшедшего или шпиона. Сначала что-нибудь сломают, вырвут, отрежут, а потом отправят к чертовой бабушке. Буквально.

В первую очередь психу надо доказать свою полезность. Доказать, что ему можно верить. Что он обладает знаниями, недоступными в этом времени.

Допустим, Крестовский каким-то образом связан с этим чертовым «Лесником». Просто допустим.

Да, по датам выходит накладка. Я очнулся в госпитале 5 июня. Рация начала работать 1 июня. Нестыкуется. Вроде бы.

Но где гарантия, что Крестовского выкинуло в прошлое в тот же самый день? Имею в виду – время, пространство это сраное… Оно может быть более сложной конструкцией. Сдохли мы с ним одновременно, а расшвыряло нас в разные стороны по временной шкале.

Вдруг шизика отправило сюда на несколько дней раньше? На неделю? На месяц? И вот он решил внедриться, втереться в доверие к фашистам. Прежде, чем рассказывать о будущем.

Слив информации, важные данные – самый верный способ наладить связи, чтоб потом добраться к верхушке Рейха.

Радиопередача… Уверен, этот умник не стал бы изобретать велосипед. Просто использовал бы «язык», который в данном времени еще не знают… Соответственно, не могут расшифровать, потому что понятия не имеют, что это вообще такое.

Твою мать! Это не шифр в классическом понимании. Это кодировка!

ASCII. Американский стандартный код.

Тот, что будет придуман в 1963 году. Семибитный кодировочный стандарт. Латиница, цифры, знаки препинания. Основа всего компьютерного мира.

Но здесь, в 1943-м, о нем не знают, потому что его еще нет!

Для местных криптографов данный набор сигналов – бессмыслица. Белый шум. Они пытаются применить к нему частотный анализ немецкого языка, ищут закономерности перестановки. А это все равно что пытаться читать современную флешку с помощью патефона. Иголка скользит, звука нет.

Черт… А немцы как его переводят? Если только Крестовский изначально дал им ключ…Надо найти эту сволочь. Тогда и разберёмся. Черт его знает, что он за жто время успел натворить.

– Товарищ капитан! – рявкнул я так неожиданно и громко, что Ильич выронил ложку в котелок, а Котов дернулся всем телом и уронил папиросу на карту.

– Ты чего орешь, контуженный?! – спросил он, мгновенно развернувшись ко мне. Лицо стало хищным, глаза сузились. – Напугал. Чтоб тебя… И так башка не варит. Что случилось?

– Понял, Андрей Петрович, – я схватил чистый лист бумаги, руки тряслись от возбуждения. – Понял! Дайте таблицу Морзе! Быстрее!

– Ты совсем плохой? – Котов покрутил пальцем у виска, глядя на меня с искренним недоумением. – Зачем тебе азбука? Ты ж шифровальщик, наизусть должен знать.

Ах ты черт. И то верно. Я мысленно выматерился. Продолжаю палиться на мелочах. Но тут же придумал отмазку.

– Я-то знаю! Мне нужно, чтобы вы проверили. Чтобы поняли! Смотрите! Идите сюда!

Котов нахмурился, но спорить не стал. Взял таблицу из ящика стола, придвинулся ближе.

– Вот! – я ткнул пальцем в таблицу. – Цифра «ноль» – это пять тире. Цифра «один» – точка и четыре тире. Так?

– Ну так. И что? – Котов все еще сомневался в моей адекватности, смотрел как на умалишенного.

Я сосредоточенно работал с радиограммой. Догадка была проста: все цифры, кроме нолей и единиц – это ложный след. Мусор. Они – как «пробел» на клавиатуре. Или просто шум, чтобы сбить с толку.

Я методично вычеркивал двойки, тройки, четверки. Карандаш рвал бумагу.

Под этой шелухой открылась суть. Осталась лишь цепочка из нулей и единиц. Чистый двоичный код.

Я сгруппировал их по восемь. Байт. Каждая группа – одна буква. Разделил бесконечную строчку на блоки.

Первый блок – 01001011.

В моей голове, словно на экране монитора, всплыла стандартная таблица ASCII.

В институте МВД я и мой кореш Сашка Серов придумали систему подсказок на экзаменах. Именно на основе этого кода. Вот тогда мы «юзали» его часто, довели до автоматизма.

Давай! Давай, Волков! Не подведи! Память – твой конек. И плевать, что прошло двадцать лет.

01001011 – это «K».

01010010 – это «R».

01000001 – это «A».

Буквы складывались в слова медленно, с трудом. Я чувствовал себя не дешифровщиком, а археологом, который по крупицам собирает надпись на древнем артефакте. Чертова скрижаль, способная изменить историю.

– Что ты там колдуешь? – Котов встал, подошел, навис надо мной глыбой.

– Это не шифр, Андрей Петрович, – пробормотал я, не отрываясь от бумаги. – Это язык. Язык, предназначенный для…

Хотел сказать «для машин», но вовремя заткнулся. Какие, на хрен, машины в 43-м? Танки? Следи за тем, что говоришь, Волков! Не тупи.

– …для новой системы связи. Экспериментальной.

К счастью, капитан был слишком увлечен тем, что наблюдал, как из-под моей руки выходят осмысленные слова. Не обратил внимания на заминку.

На листе проступила фраза. Латиницей, на немецком языке.

«34–18. KRAFTSTOFFZUG. HALT 21 STD. WACHE VERSTAERKT. ERWARTE GEWITTER»