Страница 6 из 8
– Садись, лейтенант. Бумага вон, чернила есть. Пиши рапорт. Подробно. Как ехали, где бомбили, как погибли твои попутчики. Особенно капитан Воронов. Каждое слово, каждая деталь. Хронометраж поминутный.
Майор достал папиросу, смял мундштук.
– У тебя час. Потом оформим довольствие.
Я уселся за стол. Пару секунд пялился на чистый лист серой бумаги.
Как, интересно, рассказать то, о чем не имею ни малейшего понятия? В памяти из прошлой жизни Соколова – ничего. То ли контузия повлияла, то ли передача воспоминаний изначально не предусмотрена базовыми настройками. Кроме имени, звания, понимания, где и зачем оказался – ни хрена нет в башке. Бомбежку тоже не помню.
Это – первое.
А второе… Чертов Крестовский упорно не шел из головы. Особенно одна конкретная мысль – вдруг этот шизик тоже оказался в прошлом. Очень, очень хреновый расклад.
Сказать «коллегам» правду не могу. Типа, эй, парни, а вы в курсе, что сюда мог переместиться один псих из будущего? С важными сведениями. А, да. Я сам, кстати, тоже из 2025 года, если что.
Но закинуть суть данной информации по-любому надо. Без деталей и подробностей. Она слишком важная. Чтоб среди кучи диверсантов мы искали конкретного. Самого опасного. На всякий случай. Дай бог, я просто накручиваю себя и паранойю.
В общем, будем рисковать.
Я взял стул, развернул его спинкой вперед, сел верхом. И только в следующую секунду сообразил, что сделал. Это было слишком дерзко. Нагло.
Назаров замер с папиросой у рта. У него даже челюсть слегка опустилась от изумления. Котов перестал протирать затвор. Уставился на меня, как на мутанта. Карась тихо хмыкнул.
Твою ж мать…Вот тебе и матёрый волк. Мент со стажем. Гроза маньяков. На такой ерунде сразу палюсь. Привычки прошлой жизни надо забывать. Привычки, словечки, выраженьица.
Я медленно встал, вернул стул в исходное положение, сел, как положено.
– Контузия… – коротко сказал вслух и сделал немного глупое лицо.
С этим тоже не надо переигрывать. А то совсем за дурака примут, отправят в обычную часть. Мне теперь от СМЕРШа отбиваться нельзя.
Назаров кивнул, зажал папиросу зубами, полез за спичками или зажигалкой. Котов снова занял руки оружием. Отлично. Прокатило.
– Товарищ майор, – я повернулся к Назарову – Есть кое-что… Не для протокола. В рапорт написать-то можно. Но не уверен в правильности своих выводов.
В комнате повисла тишина. Звенящая, плотная. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.
– Говори, – велел майор, – Здесь все свои.
– Капитан Воронов… Я так понял, вы его очень ждали. Товарищ подполковник даже расстроился. Не знаю, насколько он проверенный человек, но… Тут вот какое дело. У капитана был с собой портфель. Кожаный. Слишком… как сказать-то… слишком новый и очень неуместный. Когда началась бомбежка, Воронов его к груди прижал. Как самую большую ценность. С этим портфелем и выкинуло его.
Я сделал паузу, делая вид, что подбираю слова.
– Нет… начну с другого. Пораньше. Перед налетом он нервничал. Смотрел на часы. Каждую минуту. И на небо. На запад. Такое чувство, будто ждал. И когда «Мессеры» зашли, когда дали первую очередь, били они не по машине. Метрах в двухстах перед нами. В другие цели. Нас будто изначально старались уберечь. Воронов сразу к краю переместился. Я еще подумал – как знает, что и откуда прилетит. Понимаете, капитан выбрал самое удобное место, чтоб в нужный момент выпрыгнуть или «вылететь». Мне это показалось подозрительным. Я за ним тоже сдвинулся. Нас двоих и отшвырнуло ударной волной.
Назаров поморщился, медленно положил папиросу на край стола. Так и не успел закурить.
– А потом… Когда ударило… Не могу утверждать, приложило знатно… Мне показалось, что Воронова из машины выкинуло слишком… как бы сказать… организованно. Будто он сам выпрыгнул. Взрывом уже потом нас обоих добило.
Это был блеф. Чистый, наглый блеф, за который в данном времени и расстрелять могут. Абсолютно бессовестное вранье. Я не помню никакого налета. Нет такой информации в голове. Понятия не имею, как погибли все, кто был в машине. И тем более – Воронов.
Однако вся эта брехня имеет конкретную цель.
Мне нужно дать майору и капитану неизвестного, но очень опасного врага. Где-то здесь, совсем рядом. Лучше, если среди своих же. Так они сильнее землю рыть будут, в поисках предателя. И я вместе с ними.
Сейчас, в 1943 году, перед решающей битвой, версия предательства – самый оптимальный вариант. Не знаю Воронова. Может, он был прекрасным человеком и абсолютно честным коммунистом. Просто использую его гибель, как прикрытие. Как ширму, за которую можно спрятать Крестовского.
– Так я к чему… – смущенно почесал указательным пальцем бровь, – Портфель. Вы бы узнали, нашелся ли он. Там однозначно было что-то важное.
Котов и Назаров переглянулись. На лицах обоих не было ни единой эмоции. Хотя верить в предательство неизвестного мне Воронова, ни первый, ни второй, не хотели.
– Если парень ничего не перепутал… – пробасил капитан. – То Воронов знал о налёте. И портфель этот… Там могла быть важная информация. Паника во время налёта – отличное прикрытие. Но что-то не сложилось. Сам случайно погиб…Или не погиб. Ушел в лес.
– Да этих «может» – сколько угодно, – процедил Назаров. Затем обернулся к карте, внимательно на нее посмотрел, – Рядом с переправой – глухие леса, ты прав… Черт… И Воронова мертвым я не видел.
Майор вскочил так резко, что стул отлетел назад. Ударил кулаком по столу.
– Карасёв!
– Я! – старлей подобрался, исчезла вся его расслабленность.
– Бегом к Семену. Возьми из комендатских несколько человек. Двоих хватит. Потом шуруйте к переправе. Прочесать каждый куст в радиусе километра. Ищите любые следы. Все проверить. Землю носом рой, но найди подтверждение или опровержение! Хоть портфель. Хоть самого Воронова. По хрену мертвого или живого. Информацию о его гибели я получил в госпитале. Там тоже опроси подробно. Кто и что знает.
– Есть! – Карась схватил пилотку, вылетел из кабинета.
Назаров обошел стол, навис надо мной.
– Слушай, лейтенант. Внимательно слушай. Если ты сейчас наврал… С перепугу, от контузии или чтобы цену себе набить… Если Карась вернется и скажет, что Воронов действительно героически погиб… – он понизил голос, – Сам знаешь, что бывает за дезинформацию. Лично выведу во двор и шлепну. Понял?
– Понял, – я выдержал взгляд майора спокойно, – Ошибиться мог, конечно. Но, честно говоря, думаю – вряд ли. Слишком уж странным было поведение вашего капитана Воронова. А насчёт наврал…За свои слова отвечаю.
Моя физиономия была максимально честной, открытой. Хотя, на самом деле, мысленно повторял одну и ту же фразу из старого фильма: «Ой, что твою?! Что делаю?!».
С другой стороны, доказать мою ложь невозможно. После бомбёжки я один выжил. А так, глядишь, повезет. Где «мессеры» прошлись, вряд ли что-то целым осталось. Думаю, Карась Воронова если только по частям найдёт. И то не факт. Но главное – портфеля никакого нет. А мысль о важности этой несуществующей вещи – есть.
– Да уж… – Назаров отстранился, посмотрел на меня сверху вниз. Внимательно, изучающе, – Любопытно. Сам ты все время в штабе просидел. А хватка у тебя не штабная. Злая хватка. Детали замечаешь. Анализируешь.
– Так шифровальщик же, – возразил я, – В том работа и заключается. Детали замечать. Анализировать.
– Ну да… – многозначительно ответил майор. – Давай-ка я тебе, лейтенант, кое-что покажу. В свете твоего рассказа… думаю, это будет интересно.
Он подошел к сейфу в углу комнаты. Тяжелая дверца скрипнула. Достал потертую кобуру с ТТ и пухлую картонную папку.
Швырнул папку на стол передо мной. Рядом положил оружие.
– Держи. Пистолет тридцать третьего года, надежный. Котов оформит. А пока Карась рыщет, хочу, чтоб ты вот это изучил.
Назаров достал из папки лист, исписанный мелким машинописным текстом.
– Читай, лейтенант.
Я опустил взгляд.
«Спецсообщение. Срочно. Начальнику Управления СМЕРШ Центрального фронта. В квадрате станции Золотухино (оперативный тыл 2-й Танковой Армии) с 1 июня фиксируется работа мощной, неустановленной агентурной радиостанции. Условное наименование „Лесник“. Передачи ведутся нерегулярно, короткими сеансами по 2–3 минуты, цифровым кодом высокой сложности. Смена частот – постоянная. Характер передаваемых сведений непонятен. Москва дешифровать радиограммы не смогла. Структура шифра не соответствует известным образцам».
Я дочитал до конца, посмотрел на майора.
– Понял? Москва не смогла. Лучшие умы зубы обломали. Но вот, что интересно… – Назаров уперся руками в столешницу, – За четверо суток, со дня первого выхода сволочей в эфир, пострадали два эшелона. Три платформы с техникой разбиты. Не дошли до станции. Потери личного состава. И бьют, суки, ровнехонько в нужную точку. Есть мнение, что этот «Лесник» передает информацию о движении эшелонов с вооружением. Первый удар был дальше от станции. Второй – ближе. Третий может прилететь в станцию. А это – снабжение всего северного фаса дуги. Вот их передачи. Посмотри. Тоже две…
Назаров перевернул первый лист и положил передо мной следующий.
– Пеленг есть, «летучки» работают. Но район – чертовы болота и лес. Овраги, бурелом. Искать этого «лесника», все одно что пытаться рассмотреть иголку в стоге сена. Нам нужен ключ. Алгоритм. Если поймем, что они передают, узнаем их цели. Место нахождения. Появится возможность взять тепленькими. Не понятно, связан этот «Лесник» с налётами или нет. Нужна ясность. Так что, давай.
Майор надел фуражку, поправил портупею и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла.
Я остался один на один с папкой. И с Котовым, который молча наблюдал за мной слишком уж внимательным взглядом.
Глава 4
Керосиновая лампа, подвешенная над столом, немилосердно чадила. Стекло давно покрылось черной жирной копотью, и желтый, дрожащий язычок пламени едва пробивался сквозь этот нагар.
Свет отбрасывал на бревенчатые стены пляшущие, изломанные тени. Придавал оперативной комнате зловещего антуража. Ну или мне так казалось.
Я вообще старался не думать о случившемся. Чего уж теперь? Попал и попал. Обратно не отмотаешь. Гораздо больше беспокоило текущее положение дел. Конкретно в данный момент – чертова радиопередача. Если разберусь с ней, покажу себя как отличного спеца. А мне это сейчас ой как надо.
На улице только начало вечереть. За окнами, наглухо закрытыми ставнями, тихонечко сгущались сумерки.
Я уже больше часа пялился на чертов шифр и не мог найти «хвостик», за который можно уцепиться. Потянуть.
Глаза слезились, словно в них насыпали песка. В башке монотонно гудело. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в затылке. Треклятая контузия дает о себе знать.
Капитан Котов устроился рядом, за соседним столом. Он изучал карту-километровку, подсвечивая её карманным фонариком. Водил по бумаге незажженной папиросой, что-то соображал, беззвучно шевеля губами.
Странное дело, но капитан вообще не задавал мне вопросов. Типа, где служил? Как жил? Почему в штабе оказался? Либо ему не интересно. Что вряд ли. Всё-таки новый человек в его группе появился. Либо капитан просто наблюдал за мной. Я периодически замечал, как его внимательный взгляд на доли секунды отрывался от карты и сверлил мою физиономию.
На заднем фоне, создавая контраст с нашей напряженной тишиной, раздавался демонстративный грохот, бубнеж и треск углей в буржуйке.
У раскаленной печки возился новый персонаж. Еще один член группы Котова. Он появился почти сразу после спешного отъезда Карася и ухода Назарова.
Старший сержант Сидорчук. Степан Ильич. Основательный мужик лет сорока, с простым, широким лицом деревенского тракториста, дубленым ветром и солнцем.
Руки у него были под стать физиономии. Большие, с въевшимся в кожу маслом и следами мазута. Сидорчук в нашей группе отвечал за транспорт. Что, собственно говоря, и стало причиной его сильного недовольства. А он был не просто недоволен. Его распирало от праведной, с точки зрения самого Сидорчука, злости.
Раздражение старший сержант вымещал на банке тушенки. Вскрывал ее трофейным немецким ножом с таким остервенением, словно вспарывал брюхо лично Гитлеру.
– Нет, ну ты погляди, а? – бубнил Степан Ильич себе под нос, но так громко, чтобы наверняка слышали и я, и Котов. – Карась, черт патлатый! Прохвост! Ускакал на поиски с Сенькой! А Сеня кто? Салага! Без году неделя за баранкой, он же карбюратор от трамблера не отличит! Он же в темноте свой хваленый «Виллис» в первой канаве посадит! А что тот «Виллис»? Что тот «Виллис», спрашиваю? Жестянка американская! Никакой надёжи.
Ильич с грохотом поправил котелок на буржуйке. Взял алюминиевую ложку и начал методично, со скрежетом, мешать его содержимое.
Шкряб… Шкряб… Шкряб…
Звук был невыносимым. Он ввинчивался в мой больной мозг, как сверло.
– А я? Половину жизни за рулем! Любую машину с закрытыми глазами переберу, хоть нашу, хоть трофейную! Эту местность как свои пять пальцев знаю, каждую кочку, каждый овраг. Обидно. Как простая работа – гайки крутить, грязь месить, – так Ильич. А как на оперативный выезд, так молодых берут. Почему Карасев Сеньку взял? Потому что тот гогочет дурак-дураком и скалится без перерыва? Вот они там вдвоём теперь байки травят друг другу, папиросы курят. А я, может, опытом помог бы! Нюх у меня, может, имеется!
Котов упорно делал вид, будто совсем не замечает возмущения Степана. Но звук, с которым ложка елозила по котелку, начал доставать и его. Папироса застыла в одной точке на карте. Капитан медленно поднял тяжелый взгляд.
– Что ж это за справедливость такая, я вас спрашиваю? – Ильич как раз набрал воздуха в легкие и пошел на новый круг стенаний.
– Хватит бухтеть, Сидорчук, – осадил его Котов. Спокойно, но так, что водитель сразу притих. – Карась Сеньку взял, потому что тот под рукой был. Так товарищ Назаров распорядился. А ты нам здесь нужен. На хозяйстве. Мы сейчас тоже поедем, если лейтенант что-нибудь родит.
Капитан посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула насмешка:
– Ты же родишь, лейтенант?
Я открыл рот, собираясь ответить что-нибудь этакое, но Котова не особо волновало мое мнение. Он снова переключился на Степана:
– Так что давай, кашеварь. Война войной, а жрать хочется до одури.
– Будет каша, товарищ капитан, – Сидорчук обиженно посопел пару минут, потом добавил уже мягче. – Гречневая. Царская. А Карась пусть сухари грызет всухомятку. Вместе с Сенькой.
Ильич взял открытую банку, с чавканьем вытряхнул ее содержимое в котелок. По комнате поплыл густой, сытный, одуряюще вкусный запах – говядина с лавровым листом и черным перцем, застывшая в янтарном жиру.
Мой желудок предательски заурчал, скрутившись в узел. Напомнил, что в этом теле я не ел уже давно. Судя по ощущениям и тому, как сосало под ложечкой, не меньше суток. А может, и двое.
Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать мысли о еде, и снова уставился в эти чертовы листы с перехваченными радиограммами.
Бесит!
Чувствую, что-то с ними не так. Интуиция орет: «Здесь подвох!». А что именно – понять никак не могу. Глаз замылился.
На первый взгляд – абсолютный, безнадежный хаос. Бесконечные колонки пятизначных групп цифр, напечатанные на плохой, серой газетной бумаге.
11010 01401 11000 60101 00091 10110…
Я с силой потер виски, пытаясь разогнать кровь. Контузия давила на череп изнутри. Мысли ворочались тяжело, как жернова, перемалывающие песок. Буквы иногда расплывались, превращались в черные пятна.
Нужно переключить мозг. Повернуть всю ситуацию под другим углом. Посмотреть на радиограммы иначе.
Соколов – шифровальщик. У него профильное образование. Если верить скудной информации, которая имеется в моей контуженной башке, он в этом разбирался. Должно же хоть где-то щелкнуть. Тело-то его. Память пальцев, профессиональные рефлексы – они должны остаться.
Я моргнул несколько раз, протёр глаза. Снова взял листы.
Итак. Что мы имеем?
Это немецкая шифровка. Июнь 1943 года. Восточный фронт. Курская дуга.
Что использовали немцы в данное время? Я начал перебирать варианты, известные мне. Именно мне. Волкову. Никогда не думал, что скажу такое, но слава богу, что последние полтора года я столько времени провел в архивах, изучая документы 1943 года, когда охотился за сектой.
