Мир изумленный различить времен!
Акт II, сцена 1, строки 111–114
Некоторые шекспироведы видят в этих строчках намек на современность. В 1594–1596 гг. в Англии стояла ужасная погода, и, если пьеса действительно написана в 1595 г., это значит, что Шекспир отразил в ней тогдашнее состояние природы.
В завершение спора Оберон говорит, что все изменится, если Титания согласится отдать ему «индийского подменыша». Титания отвечает резким отказом и уходит в сопровождении свиты.
«А звезды, как безумные, срывались со своих сфер…»
Задетый Оберон решает проучить Титанию. Он зовет Пэка и напоминает ему, как они слушали «песнь сирены». Оберон говорит:
А звезды, как безумные, срывались
С своих высот, чтоб слушать песнь…
Акт II, сцена 1, строки 153–154
Эти строчки отражают романтическую веру в то, что даже неодушевленная природа откликается на прекрасную музыку. Красноречивее всего эта вера выражена в мифе о греческом музыканте Орфее; Шекспир посвящает ему несколько прекрасных строк в пьесе «Генрих VIII».
Греки считали, что у звезд тоже есть сфера. Звезды не перемещаются относительно друг друга (в отличие от планет); они «неподвижны» и, следовательно, принадлежат к одной и той же сфере. Применение множественного числа (spheres) свидетельствует об ошибке Шекспира, считавшего, что каждая звезда обладает собственной сферой.
Мысль о том, что звезда способна покинуть свою сферу, возникает при виде «падающих звезд»; современникам Шекспира не было известно, что это вовсе не звезды, а частицы материи (иногда величиной с булавочную головку), которые, вращаясь вокруг Солнца, сталкиваются с атмосферой Земли и сгорают в ней от трения о воздух.
«В прекрасную весталку…»
Оберон продолжает:
В тот миг я увидал (хоть ты не видел):
Между луной холодной и землею
Летел вооруженный Купидон.
В царящую на Западе весталку Он целился…
Акт II, сцена 1, строки 155–158
Но случилось чудо: стрела Купидона не достигла своей цели:
А царственная жрица удалилась
В раздумье девственном, чужда любви.
Акт II, сцена 1, строки 163–164
Веста – римская богиня домашнего очага. Главной обязанностью шести ее жриц было поддержание священного огня, который не должен был погаснуть. Возможно, данный культ был порожден воспоминанием о том времени, когда умение разводить огонь считалось труднодоступным искусством, а погасший очаг означал, что людям придется какое-то время есть сырую или холодную пищу. (В наши дни так бывает, когда отключают электричество.)
Жрицы должны были сохранять девственность и быть абсолютно целомудренны. Несоблюдение табу каралось пытками и смертью; за 1100 лет существования культа было зафиксировано лишь двадцать случаев нарушения этого строжайшего правила.
Жрицы Весты (весталки) пользовались огромным уважением, имели множество привилегий и на некоторых церемониях даже шли перед императором. Благодаря им в английском языке слово vesta («весталка») стало синонимом слова virgin («девственница»).
Безусловно, фраза Шекспира о «царящей на Западе весталке» – прозрачный намек на Елизавету I. Королеве в то время было шестьдесят два года. Она правила Англией уже тридцать семь лет и никогда не была замужем. Конечно, безбрачие не равнозначно девственности; у Елизаветы было несколько фаворитов (в момент написания пьесы им являлся граф Эссекс), однако это не мешало подданным считать ее девственницей.
В первые годы царствования отказ Елизаветы выйти замуж вызывал у ее советников большую тревогу, ибо лишал престол наследников. Но время шло, Елизавета старела, рассчитывать на появление наследников уже не приходилось, поэтому оставалось только одно: сделать пресловутую девственность королевы предметом гордости. Ее стали официально именовать Королевой-Девственницей (Virgin Queen); когда в 1580-х гг. первые английские колонисты обосновались на землях, которые теперь являются серединой Восточного побережья Соединенных Штатов, в честь Елизаветы эту территорию назвали Вирджинией.
Конечно, изящное сравнение с «прекрасной весталкой», которую не смог победить даже «вооруженный Купидон» и которая осталась «чужда любви», должно было польстить пожилой королеве, всегда гордившейся своей внешностью и требовавшей, чтобы ее считали красавицей даже в те годы, когда от этой красоты не осталось и следа. Безусловно, перемещение Елизаветы во времена правления Тезея был чудовищным анахронизмом, но это никого не волновало.
«Шар земной готов я облететь»
Стрела Купидона, миновав прекрасную весталку, попала в цветок, который Оберон описывает так:
На Западе есть маленький цветок;
Из белого он алым стал от раны!
«Любовью в праздности» его зовут.
Акт II, сцена 1, строки 167–168
В наши дни этот цветок чаще называют анютиными глазками. Оберон приказывает Пэку:
Найди цветок и возвратись скорее,
Чем милю проплывет Левиафан.
Акт II, сцена 1, строки 173–174
Конечно, глупо было бы понять буквально явную поэтическую гиперболу, однако шутки ради напомним, что левиафан – это кит, который плавает со скоростью 20 миль (32 км) в час. Следовательно, лигу [у Щепкиной-Куперник миля. – Е. К.], составляющую 3 мили, кит проплывает за девять минут.
Пэк отвечает:
Весь шар земной готов я облететь
За полчаса.
Акт II, сцена 1, строки 175–176
Любопытно, что Пэк перемещается в пространстве быстрее современного космонавта, которому на виток вокруг Земли требуется девяносто минут. Чтобы облететь планету за сорок минут [так в оригинале. – ?.?], нужно двигаться со скоростью 37 500 миль (60 000 км) в час, что составляет немногим более 16 км/с. При такой скорости Пэку было бы трудно оставаться на поверхности Земли; его просто унесло бы в космос.
Однако Шекспир писал за век до того, как Ньютон открыл закон всемирного тяготения. Кроме того, существа, подобные Пэку, вряд ли подчиняются универсальным законам Вселенной, рассчитанным на простых смертных.
Кстати говоря, при указанной скорости за девять минут, данные Обероном, Пэк мог бы достичь точки, удаленной на 27 000 миль (43 000 км), и вернуться обратно. Этого времени ему с лихвой хватило бы, чтобы слетать из Афин в Англию (поскольку именно там Оберон должен был видеть, как Купидон целился в прекрасную весталку). Несмотря на фантастичность пьесы, Шекспир (конечно, бессознательно) дает Пэку достаточно времени.
Оберон собирается использовать сок растения, за которым послал Пэка, как приворотное зелье. Оно заставит Титанию влюбиться в первое попавшееся лесное страшилище и даст Оберону возможность отомстить ей.
«Ты, бессердечный адамант»
Тут на сцене появляется Деметрий, которому Елена рассказала о побеге влюбленных. Он ищет Лизандра и Термию, собираясь убить первого и вернуть вторую обратно в Афины. Елена следует за ним, хотя неблагодарный Деметрий пытается ее прогнать. Бедная Елена восклицает:
Ты притянул меня, магнит жестокий,
Хоть не железо тянешь ты, а сердце,
Которое в любви верней, чем сталь.
Акт II, сцена 1, строки 195–197
Одно из значений слова «адамант» в греческом – «непокорный». Так называли таинственное вещество, столь твердое, что его нельзя было ни разрезать, ни сломать; именно в этом смысле оно было «непокорным». Это таинственное вещество действительно было самым твердым из существующих в природе, а именно алмазом, или диамантом. Английское слово diamond – искаженное «адамант».
В Средние века слово «адамант» ошибочно считали производным от латинского глагола adamare – «притягивать» и поэтому стали называть им магнит. Елена правильно использует это слово в обоих смыслах сразу, поскольку Деметрий притягивает ее как магнит, а его жестокое сердце твердо как алмаз.
«Пусть гонится за Аполлоном Дафна»
Деметрий отчаянно пытается сбежать, и продолжающая преследовать его Елена грустно говорит:
Пусть гонится за Аполлоном Дафна.
Акт II, сцена 1, строка 231
Дафна – нимфа, дочь бога реки Пенея (эта река протекает по Фессалии, области в Северной Греции). Дафну полюбил Аполлон; когда она отвергла его, Аполлон попытался овладеть ею силой. Дафна бросилась бежать; Аполлон погнался за ней. Когда рука Аполлона схватила ее за плечо, Дафна обратилась с мольбой к богине земли Гее, и та превратила ее в лавр.
Елене кажется, что в ее случае миф перевернулся с ног на голову. Подслушивающий разговор Оберон жалеет ее и решает применить эликсир любви не только к Титании, но и к Деметрию. В этой точке сюжетные нити эльфов и влюбленных переплетаются.
Однако Оберон не принимает в расчет еще одну пару афинян, пробравшихся в волшебную рощу. Появляющиеся на сцене Лизандр и Гермия изнемогают от усталости и ложатся спать. Оберон велит Пэку, вернувшемуся с эликсиром любви, смочить глаза афинскому юноше, находящемуся в роще. Пэк находит спящих Лизандра и Гермию, принимает Лизандра за того юношу, о котором говорил Оберон, и смазывает ему глаза соком.
Прибегает Деметрий, преследуемый отставшей Еленой. Измученная Елена обнаруживает Лизандра и Гермию, боится, что они умерли, и будит Лизандра. Околдованный Лизандр видит Елену и тут же без памяти влюбляется в нее.
Елена, уверенная, что над ней издеваются, убегает. Лизандр бежит за ней, и проснувшаяся Гермия обнаруживает, что осталась одна.
«Терновый куст»
На лесную поляну, где спит Титания (ранее погруженная в сон с помощью волшебной колыбельной), приходят афинские ремесленники, чтобы решить, как ставить «Пирама и Фисбу».
Проблем множество, и недалеким людям справиться с ними трудно. Например, Основа опасается, что Пирам, вытаскивающий меч, чтобы покончить с собой, напугает дам, сидящих в зале. Алев напугает их еще сильнее. Основа предлагает написать пролог, чтобы объяснить, что меч безопасен, а лев не настоящий и так далее.
Затем возникает сложность с лунным светом. Будет ли в ту ночь луна? Пигва сверяется с календарем и говорит:
Да, будет луна.
Акт III, сцена 1, строка 55
Тут Шекспир допускает ляпсус: поскольку пьесу будут играть на свадьбе Тезея, а сам Тезей сказал, что свадьба состоится в новолуние, это означает, что луны на небе не будет.
Впрочем, наличие или отсутствие луны значения не имеет, потому что Пигва находит выход:
…кто-нибудь должен войти с кустом и с фонарем и объяснить, что он фигурирует, то есть изображает лунный свет.
Акт III, сцена 1, строки 59–61
Человек, высоко держащий фонарь, вполне может сойти за луну. Но при чем тут куст, да еще терновый? [У Щепкиной-Куперник – просто «куст». В примечаниях к русскому переводу это никак не оговаривается. – Е. К.]
Слабые тени на диске луны, видные невооруженным глазом, – это «лунные моря» – относительно плоские круглые равнины, окруженные более светлыми кратерами и «лунными горами». До изобретения телескопов природа этих пятен была непонятна, и крестьяне, наделенные воображением, складывали эти пятна в фигуры; чаще всего на луне видели фигуру человека. Его так и называли – «лунный человек».
Почему-то возникло представление, что этот человек был сослан на луну в наказание; считалось, что его преступление описано в Библии. Преступление было совершено в годы странствия израильтян в пустыне на пути в Землю обетованную. «Когда сыны Израилевы были в пустыне, нашли человека, собиравшего дрова в день субботы. И привели его нашедшие его собирающим дрова к Моисею и Аарону и ко всему обществу» (Числ., 15: 32–33).
Далее черным по белому написано, что нарушителя субботы забили камнями до смерти. Тем не менее возникла другая небиблейская версия о наказании, получившая широкое распространение. По этой версии за нарушение субботнего дня человека сослали на луну вместе с собранными им дровами. Дрова постепенно превратились в терновый куст, к которому часто добавляли собаку (то ли из милосердия – чтобы у человека был компаньон, то ли наоборот – чтобы его сопровождал дьявол, который вечно будет мучить ослушника). Вот почему в заключительном акте «Сна в летнюю ночь», когда маленькую пьесу действительно разыгрывают во дворце Тезея, портного Заморыша, играющего Лунный Свет, сопровождает собака.
«У Ниновской гробницы»
Появляется Пэк; позаботившись (как он думает) о Деметрии, он готов смазать соком глаза Титании. Изумленный эльф становится свидетелем репетиции. Основа (играющий Пирама) произносит свою реплику и уходит, а Дудка (играющий Фисбу) кричит ему вслед:
