– И даже тем, на кого не заведен читательский билет?
– Да, и тем тоже. Это же не секретный архив, Аркаша, а библиотека для детей, для людей. Заходят иногда прохожие, от жары спрячутся, полистают.
Он провел пальцем по столешнице, стряхнув крошку.
– Стол и стул не трогали после… вчера?
– Нет… Все так и осталось.
Никитин прищурился, глядя на мелкие скатыши от резинки; в голове мелькнула мысль о том, как такие мелочи иногда тянут за собой целые вагоны фактов и улик, но он не стал углубляться, просто спросил:
– Он всегда пользовался карандашом и стиральной резинкой при чтении?
Варя пожала плечами, ее взгляд на миг ушел в сторону, к окну, где солнце золотило пылинки.
– Редко обращала на него внимание. Но перед закрытием библиотеки я протираю столы влажной тряпкой и прежде не замечала таких крошек… Не могу сказать, писал он что-то или нет, стирал ли что-то… Очень странно.
– В голову не приходит ничего, кроме злостной попытки стереть библиотечные штампы со страниц, – усмехнулся Аркадий.
– Но зачем?
– Чтобы потом украсть твои книги. А вдруг он был сумасшедшим?
Оба одновременно вздохнули и с иронией посмотрели друг другу в глаза, соглашаясь с абсурдностью такого вывода.
– Он с кем-то общался прежде? К нему кто-то подходил?
– Нет, ни разу не видела. Одиночка, замкнутый, немногословный. Я даже пыталась уговорить его выступить перед детьми, рассказать о зарубежной поэзии – ни в какую. Отказывался тихо, но твердо.
– А кроме Гёте он еще что-нибудь брал?
– Конечно! – Варя закатила глаза к потолку, вспоминая. – Шекспира, Бернса в переводе Маршака, Уолта Уитмена, Карла Сэндберга… В общем, почти всю поэтическую зарубежку, какая у нас есть.
– А немецкое издание Гёте – только в последнее время?
– Да… – после паузы ответила Варя и тверже добавила: – Да, последнюю неделю.
Снова повисла пауза, прерываемая лишь далеким звоном трамвайного звонка с улицы. Никитин почувствовал легкий укол грусти от мысли о том, как Варя, с ее добротой, пыталась вытащить старика из его скорлупы и как все это теперь обернулось загадкой. Он шагнул ближе, наклонился и коснулся губами ее лба – поцелуй вышел теплым, прощальным, с привкусом той веры в хорошее, что они оба старались сохранить.
– Варя, – сказал Аркадий, оглядывая книжные полки, – тебе маленькое задание. Проверь все книги, которые он брал, и посмотри, нет ли там следов потертостей от резинки?
– Ладно, сделаю.
– Спасибо, Варя. Я разберусь с этим делом… До вечера!
Она улыбнулась слабо, но в глазах мелькнуло тепло – как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Аркадий повернулся и вышел, дверь скрипнула за ним, оставляя в библиотеке эхо его шагов и легкую грусть расставания.
Глава 3. Надо учиться у соседей
Июльский полдень в Москве разливался щедрым теплом, проникая даже в мрачные коридоры здания на Петровке, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились на потрепанные ковры и стопки бумаг. Аркадий Петрович Никитин шел по коридорам управления, опираясь на трость, и каждый шаг отзывался легкой болью в ноге. Он старался избавиться от неприятных воспоминаний, которые всплывали именно в этом здании, предпочитая думать о Маше, о ее крошечных кулачках, сжимающих воздух, и о Варе, чья доброта грела ему душу. Сегодня это помогло, и едва начавшееся воспоминание о тяжелом конфликте с Пинчуком быстро растаяло, как туман.
Кабинет полковника Пинчука, замначальника управления милиции, встретил его знакомой духотой, запахом табака, перемешанным с ароматом чая из самовара в углу, и гудком паровоза с вокзала, что слышался через приоткрытое окно.
Пинчук сидел за широким столом, его внушительная широкоплечая фигура заполняла приличное пространство. Начальник носил густые седеющие усы и обладал тяжелым, как груженый воз, взглядом. Он был из тех, кто любил подавать себя рубахой-парнем: обращался на «ты», хлопал по плечу, допускал легкое панибратство. Но Аркадий знал: при первой угрозе его карьере маска слетала, и он становился принципиальным и жестоким, переходя на «вы» с ледяной решимостью. Сегодня Пинчук был мягок – улыбнулся, жестом приглашая сесть.
– Садись, Аркадий, – произнес он, подвигая ему через стол папку. – Теперь это твое дело. Официально. Убийство в библиотеке на Кирова старика-ветерана – это ограбление, судя по всему. Только не вникай слишком глубоко, а? В принципе, уже все понятно. Простая история, заурядная. В Москве таких воров пруд пруди, ищи ветра в поле. Закроешь быстро – и ладно.
Никитин взял папку, перелистнул страницы; его пальцы задержались на отчете, и в памяти мелькнул стол в библиотеке с крошками от резинки.
– Благодарю, товарищ полковник. Но вот что я думаю: дело-то как раз не простое. Выглядит заурядным, а внутри – сплошные загадки. Первая на виду: почему грабитель выбрал детскую библиотеку в качестве места, где можно поживиться? Не ресторан, не вокзал, где народ с кошельками? А библиотеку! Здесь же книги да дети. Похоже на продолжение чего-то большего.
Пинчук откинулся в кресле, усмехнулся – уже напряженно, без веселья, – и в паузе раздалось лишь его шумное дыхание. Его взгляд чуть потяжелел, хотя он все еще обращался к следователю на «ты».
– Эх, Аркадий, упрямец ты. Зачем копать, где ничего нет? Вор попадется на другом деле – вот и получит за все сполна. А насчет библиотеки… Да полно причин, почему грабитель туда сунулся. Может, от жары спрятался – июль на дворе, асфальт плавится, а в тихом уголке прохладнее, чем на вокзале в толпе. Или увидел старика через окно – одинокий, с орденами, – подумал, что у ветерана пенсия в кармане или трофей какой из Европы. А то и просто забрел случайно, голодный, озверевший, а там увидел легкую добычу. Москва большая, Аркадий, люди шастают где попало – из коммуналки в коммуналку, из очереди в очередь. Не делай из мухи слона.
Никитин помолчал, взвешивая слова. Его убеждение никуда не ушло – оно только усиливалось. И еще Никитин почувствовал легкий прилив раздражения, но подавил его. Он мимоходом подумал об Орлове, этом ловкаче с досадой в глазах, который уже побывал здесь и сумел убедить полковника в том, что дело типичное.
– Допустим, причины зайти в библиотеку есть, – мягко возразил он. – Но вторая странность – книга. Зачем убийце забирать с собой библиотечный том? Это же улика чистой воды – с пометками, штампами. И ценности никакой: старое издание Гёте на немецком. Кому он ее продаст? На рынке не возьмут: спекулянты фарцовкой занимаются, а не поэзией. Не вписывается в простое ограбление.
Пинчук хмыкнул, потер усы – движение было уже с ноткой раздражения.
– А кто сказал, что он ее продавать собрался? Может, в горячке схватил – подумал, трофей довоенный, ценный, или просто на растопку для буржуйки. В бараках на окраинах бумага на вес золота: самовар разжечь, самокрутку сделать. Или нервы сыграли – убил и схватил первое попавшееся, чтоб позу телу придать, видимость создать. Угомонись, Аркадий, это трата времени, ресурсов. Закрой как типичное – и вперед, к настоящим.
Никитин не отступил, его пальцы крепче сжали рукоятку трости.
– А крошки от стиральной резинки на столе? Что человек мог старательно стирать в библиотечной книге? Не свои же переводы он правил! Что-то он там вычищал.
– Какие крошки от резинки? – захлопал Пинчук глазами, и Никитин понял, что Орлов не внес этот факт в протокол осмотра места происшествия. Но объяснить начальнику он не успел. Пинчуку уже надоело – он махнул рукой, в глазах мелькнуло раздражение, хотя голос остался ровным, с той же притворной мягкостью. – Ладно, Аркадий, иди работай. Но не затягивай. И вообще, у соседей своих учись. Слышал новость? В соседнем районе участковый совершенно случайно обнаружил семь стволов в мусорном баке.
– Не слышал, – покрутил головой Аркадий. – Чьи стволы?
– В том-то и дело, что никто не знает, как так получилось. Мусор три дня не вывозили, а этот бак был крышкой накрыт, да еще и завинчен. Участковому показалось это подозрительным, он гайки отвинтил, крышку поднял – и ахнул! Целый арсенал.
– Очень любопытно, – признался Аркадий. – Явно оружие было кому-то адресовано. Вот только почему-то не забрали.
– Вот! Учись! – возбужденно произнес полковник и рубанул ладонью воздух. – Палец о палец не ударили, а такой улов! Теперь весь отдел премию получит.
– Понял, – ответил Аркадий коротко, вставая. – Буду учиться у соседей.
– Вот это самое главное, – назидательным тоном сказал Пинчук, и в глазах его мелькнуло что-то жесткое, как намек на возможный переход к принципам. Никитин вышел, вынося с собой из кабинета легкое недоумение от недоговоренности.
Глава 4. Чувство слежки
Город к вечеру остывал неохотно. Двор, как сковорода, держал в себе дневной жар, и только от белья, развешенного на веревках, тянуло влажной прохладой. Уличный рупор бормотал новости: голос ровный и звонкий, будто из металлической бочки. Трамвай грохотал колесами, изгибаясь на повороте.
Аркадий хозяйничал на кухне. Отнес в комнату и поставил на стол шипящую сковородку с картошкой, нарезал хлеб, сало. Нога, как всегда к вечеру, ныла, но он не замечал. Дочка лежала на стуле и тянулась ладошкой к его руке. Он посадил ее себе на колени и принялся маленькой ложкой кормить яблочным пюре. Пюре пахло свежо и сладко, как колхозный рынок по утрам.
– Открой рот, командир, – тихо сказал он и улыбнулся. Девочка прицельным движением захватила ложку, половина пюре осталась на губах, и она с серьезным видом поморщилась: знакомилась с миром по вкусу.
Варя поставила на стол селедку в стеклянной мисочке, поправила полотенце на подоконнике. Вся ее усталость была в движениях – неспешных, собранных. Не глядя на мужа, произнесла как бы между прочим:
– Проверила все формуляры Блинова. Все, что брал за последний год. Пролистала все страницы. Бумага гладкая. Ни потертостей, ни стертых карандашных следов. Чисто. Как из магазина.
Аркадий перевел взгляд на дочь. Ложка с золотистым пюре опять устремилась в направлении девочки.
– Значит, – сказал он, – использовал стиральную резинку он только в отношении Гёте.
– Так выходит. – Варя села напротив, подперла ладонью подбородок и попыталась улыбнуться. – У нас это издание никто никогда не брал, кроме него. Я еще подумала: и что там интересного? Надо хорошо знать язык. А старик увлекся, сидел над ним несколько дней… – Она пожала плечами. – И что-то там стирал.
Они молча поели. В коридоре кто-то пронес ведро, стукнул его об косяк, послышалось недовольное бормотание. Варя, уже убирая тарелки, усмехнулась:
– Скажу тебе смешное. Иду я, значит, с трамвая, и вдруг – будто окликнули. Я оглянулась – и вижу мужчину. Пиджак, рубашка серая, кепка надвинута. Стоит у березы. А как я повернулась – тут же отвернулся и зашагал обратно. И все. У меня, похоже, мнительность начинается. Ты же знаешь, как это бывает: шаги мерещатся, чей-то шепот. Я улыбнулась и пошла.
Аркадий перестал помешивать ложкой пюре. Ничего не сказал. Опустил взгляд на дочку – та уже устала и, прижавшись щекой к его груди, рассматривала светлую полоску на столешнице. Он вытер ей губы уголком чистой пеленки, отставил мисочку в сторону.
– Где именно? – спросил он будто бы невзначай. – У какой березы? До подъезда далеко?
– Почти у нашего двора. Я, как всегда, от остановки пошла к арке. Там мальчишки в кости играли, смеялись. Из рупора что-то про зерно говорили. Мне показалось, что я услышала свое имя и обернулась. Он стоял метрах в пятидесяти. И сразу повернулся спиной. Смешно, да?
– Может, и смешно, – сказал Аркадий. – Только ты мне опиши: высокий? толстый? худой? походка?
– Средний. Походка обычная. А черты лица – как бы стертые. Из тех, кто в толпе растворяется. Прости. Я и правда думаю: меня атакуют навязчивые мысли. Еще и солнце било в глаза, пыль… – Варя махнула рукой и уже веселее добавила: – Это моя профессия во всем виновата. Мы, библиотекари, всего боимся – мыши в подвале для нас как диверсанты.
– Профессия тут ни при чем, – тихо произнес Никитин. – Завтра зайду к вам. Посмотрю формуляры старика сам. А ты после смены сразу домой, не кружи. Возьми с собой кого-нибудь из девчонок. Ладно?
– Ладно, – покорно согласилась Варя. – Но ты не делай такие глаза, как на допросе. Я же сказала – скорее всего, ничего не было. Мне просто показалось.
Аркадий оглядел комнату. Из-под двери сквозняк занес запах чужой тушеной капусты. Игрушечная лошадка с отбитыми ушами лежала под кроватью. Вся их жизнь держалась на таких мелочах – тарелка, китель, пеленка. Он поднялся – осторожно, чтобы не задеть стол ногой, – и подошел к окну. Во дворе кто-то тихо наигрывал на гармошке; мелодия ложилась на вечер, как платок на плечи.
– Если он что-то стирал в книге, – сказал Аркадий, не оборачиваясь, – это значит, что он…
– Что – он? – спросила Варя и замерла с полотенцем в руке.
– Да ничего это не значит! – махнул рукой Никитин. – Может, полковник прав? И твой дядя Костя просто старый, больной, зациклившийся на войне человек. И он продолжал свою личную войну с безобидными карандашными пометками, которые давным-давно оставила на полях какая-нибудь чувственная фрау Мэдхеншлоссе…
Варя поставила на стол чайник. Она посмотрела на мужа с привычной теплотой, в которой были и беспокойство, и нежность, и желание поскорее перелистнуть дурной день – чтобы он не прилип к завтрашнему.
– Ты еще на службу? – спросила.
– На сегодня все, – сказал он. – Раз не дергают – значит, все хорошо, Москва жива и здорова… Дочурку спать уложу.
Он взял девочку на руки. Та тихо бормотала что-то, потянулась к его щеке и оставила светлую полоску от яблочного пюре. Он сел на край кровати, покачал ее, глядя куда-то поверх шкафа, туда, где висела карта города с красными линиями трамваев. Варя принялась складывать в стопку высохшие пеленки и распашонки. Вечер сидел на подоконнике и не торопился уходить. И было в этом упрямстве солнца что-то успокаивающее: плохое, случившееся днем, можно оставить за дверью. Можно просто слушать, как во дворе кто-то смеется, как вода плещется в ведре у колонки, и верить, что завтра будет проще. Или по крайней мере честнее.
Глава 5. Гёте на немецком
День стоял вязкий, душный, вдали громыхал гром, листья деревьев застыли в полной неподвижности, словно их приклеили к мутному небу. Трамваи ползли с ленцой, как будто не спешили туда, где их ждали.
Варя расставляла книги после возврата. Подушечки пальцев стали сухими от картона, словно отполированными. Из полосок бумаги она делала закладки, указывая для памяти, какие корешки надорваны и требуют клея.
Мальчишка у стойки просил Майн Рида – кажется, уже в третий раз. Варя достала ему приключения, велела беречь страницы и не загибать и невольно взглянула на дальний стеллаж, где прежде стоял трофейный том Гёте. Полка выглядела так, словно это были зубы великана, да вот только один выбит…
Она не сразу обратила на него внимание. Он вошел тихо, осторожно, будто старался не скрипнуть дверью или половицей. Пиджак потертый, на лоснящихся локтях – блеск. Серая рубашка, ворот застегнут на верхнюю пуговицу. Кепка надвинута на самые глаза. Варя сразу вспомнила вчерашнего мужчину у березы и невольно стала сравнивать. Нет, это другой. Выше и худее. А кепки сейчас так пол-Москвы носит, одни носы выглядывают.
Посетитель бегло осмотрел зал, полки и решительно направился к разделу поэзии.
– Что-то подсказать? – спросила Варя, не выходя из-за стойки.
– Да я сам, – отозвался он, – посмотрю.
Он пошел вдоль полок, не притрагиваясь к корешкам, лишь проводя ладонью по воздуху. Потом все же коснулся нужной секции, задержал руку. По спине Вари прошелся неприятный холодок, как от сквозняка из подъезда зимой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=73305178&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
