Айлин Лин ""

***

Агафья явилась с кувшином воды и завтраком как обычно с первыми лучами тусклого солнца.

– Передайте Карлу Ивановичу, что я хочу срочно побеседовать с ним, касательно моего состояния.

Женщина вперила в меня тяжёлый взгляд тёмных глаз.

– Нешто барышня не может подождать до обхода?

– Разумеется, могу, – кивнула я кротко. – Но у меня есть важные новости, оставленные моим дядей, Алексеем Дмитриевичем. Их нужно как можно быстрее передать Карлу Ивановичу.

Служанка помолчала, прикидывая что-то своим небогатым умом, потом молча кивнула и ушла. Я взяла ложку, зачерпнула жидкой каши, поморщилась, но всё равно отправила в рот. И съела всё, как бы противно мне ни было.

Штейн явился минут через десять, вошёл степенно, прикрыл за собой дверь и остановился на пороге. Пенсне на месте, сюртук без единой морщинки. Блеск цепочки отвлекал внимание.

– Александра Николаевна, – произнёс он мягким баритоном. – Агафья сообщила, что вы срочно желали меня видеть.

– Желала, – подтвердила я, указала на стул у стола, сама же перебралась на кровать. – Присядьте, пожалуйста, Карл Иванович.

Мужчина удивлённо вскинул брови, но всё же сел.

– Слушаю вас, – сказал он, сложив руки на коленях и устремив на меня свой профессионально-участливый взгляд.

Я выдержала паузу и заговорила:

– Карл Иванович, я хочу задать вам несколько вопросов. Прошу ответить честно, это в ваших интересах не меньше, чем в моих.

Он чуть подался вперёд, нахмурившись.

– Охотно, – произнёс нейтрально.

– Вы практикуете давно?

– Двадцать два года.

– Частная практика всё это время?

– Последние двенадцать лет.

– Значит, вы человек опытный и прекрасно понимаете, чем рискуете, держа пациентку по заказу опекуна, – я не повышала голос, говорила обманчиво мягко. – Особенно, если пациентка выздоровела. Либо же изначально была здорова, но её подставили…

В комнате повисла физически ощутимая тишина. Штейн смотрел на меня поверх пенсне, и в его внимательных карих глазах что-то переменилось.

– Продолжайте, – попросил он негромко.

Хех, я не ошиблась в своих расчётах.

– Мой опекун, князь Горчаков, держит меня здесь по сугубо практическим соображениям, – продолжила я, тщательно подбирая слова. – Пока я нахожусь под его опекой и пока мой диагноз действует, он распоряжается всем моим имуществом по своему усмотрению. Через год мне исполнится двадцать один, попечительство прекратится по закону. Если к тому времени я выздоровею, вся его схема рухнет.

Снова помолчали, врач не шевелился, сверля меня тяжёлым задумчивым взглядом.

– Вчера дядюшка объявил, что через неделю он намерен перевести меня… – я снова выдержала короткую паузу и выстрелила: – В лечебницу Святого Николая Чудотворца. Соответственно, денежные вливания в вашу клинику прекратятся, а меня убьют в богом забытом месте. Вы наверняка не хотите первого, а я точно не желаю второго.

Штейн снял пенсне. Протёр стёкла платком, обдумывая услышанное.

– Александра Николаевна, – сказал он наконец, водрузив пенсне на место, – вы рассуждаете неожиданно связно для человека с вашим диагнозом.

– Будем считать, что у меня сейчас период просветления. И оно таковым останется навсегда.

Уголки его рта дрогнули в улыбке.

– Что вы хотите?

– Свободу, – ответила я просто.

– И что же я получу взамен?

– Деньги. Достаточно, чтобы вы не пожалели о своём решении.

За окном скрипнула телега, ругнулся возчик.

– Сколько?

– У меня есть восемьсот рублей…

Восемьсот – это сумма, которую разумный человек мог бы иметь в виде личных сбережений. Не подозрительно много, но и не оскорбительно мало. Назови я сумму меньше, например, пятьсот, Штейн бы и слушать не стал, ведь это куда меньше годового жалования приличного чиновника.

– Тысячу, на меньшее я не согласен, – быстро перебил он меня, я же про себя довольно усмехнулась.

– Мне нужно подумать, где раздобыть недостающую сумму, – нахмурилась я.

– У вас время до вечера, загляну к вам после ужина, – кивнул доктор и встал. – Интересно, – задержался он у двери, – вас будто подменили, Александра Николаевна.

– Я просто хочу жить, Карл Иванович, – я смело встретила его полный подозрения взгляд.

– Действительно, уважительная причина, – вздохнул он и, слегка склонив голову, покинул мою камеру.

Один, два, три… я потёрла ладонями напряжённые плечи и позволила себе облегчённо выдохнуть. Вроде всё прошло неплохо. Штейн выслушал меня, озвучил сумму. Это ли не победа?

***

День тянулся, как смола. Я то лежала на кровати и думала, то ходила из угла в угол, закинув руки за спину и продолжала думать.

Глаша принесла ужин около семи вечера, жидкий суп и чёрный хлеб, но на этот раз ещё и кусочек солёной рыбы, завёрнутый в тряпицу. Судя по смущённому виду девочки, это было что-то вроде личной инициативы.

– Спасибо, Глаша, – улыбнулась я мягко.

Она залилась краской до ушей.

– Это Марфа Семёновна велели, – пробормотала она себе под нос и немедленно принялась протирать и без того чистый стол.

Я ела, наблюдая за ней краем глаза. Глаша была из тех людей, которые не умеют сидеть без дела, руки сами находят работу: поправила скатёрку на тумбочке, переставила кружку, подняла с пола что-то невидимое, – всё это вполголоса бормоча что-то себе под нос, едва слышно.

– Как Дуняша? – спросила я.

– Жар спал немного, – отозвалась Глаша оживлённо, обрадовавшись поводу заговорить. – Марфа Семёновна отпаивает её липовым чаем. Карл Иванович пока не знают…

– Хорошо, – сказала я.

– Вы, барышня, правда думаете, что Дуняша поправится? – девочка наконец остановилась и посмотрела на меня с той прямолинейной серьёзностью, которая бывает только в юности.

– Если не гнать её в холодный коридор и дать отлежаться, вполне.

Глаша кивнула с видом человека, принявшего важное решение.

– Я скажу Марфе Семёновне.

Она собрала посуду, потопталась у двери. Я встала, взяла дядюшкин подарок и положила на поднос Глаши:

– Попейте чай с Марфой Семёновной.

– Ох, барышня, не можно…

– Можно, бери, – твёрдо посмотрела я на неё. Девчонка благодарно кивнула и вышла за дверь.

Штейн пришёл через полчаса после ужина.

– Александра Николаевна, – произнёс он без предисловий, – что решили?

– Тысячу рублей вам принесут через три дня после моего побега. – ответила я. – А точнее после моей кончины. Например, случился пожар в этой комнате, и тело станет неопознаваемым.

Он резко вскинул голову, явно не ожидая услышать подобное.

– Если я соглашусь, – произнёс медленно, – и вы меня обманете…

– Если я вас обману, – перебила спокойно, – донесёте Горчакову, что я сбежала, и он начнёт на меня охоту, и тогда мне не жить.

Доктор смотрел на меня несколько долгих секунд.

– Вы всё продумали, Александра Николаевна, не так ли? – с толикой восхищения произнёс он наконец.

– А как же, Карл Иванович, на том и стоим.

– Хорошо, – решился Штейн.

– Дуняшу я заберу с собой, – добавила я.

– Ту, больную служанку? – удивился он. – Зачем она вам? Я хотел завтра выставить её за порог.

– Жаль мне девчонку, – ответила, слегка покривив душой. И тут я преследовала свои цели: Евдокия может стать благодарной помощницей, за спасение жизни она будет мне верна. Во всяком случае, я очень на это надеялась.

– Что же, как хотите, – равнодушно пожал плечами собеседник. – Пусть тогда пока отлёживается. Как всё будет готово, я вам сообщу. Труп бродяги надо ещё достать, а это непросто. И не быстро.

Дверь закрылась, лязгнул засов.

***

Штейн пришёл за мной далеко за полночь через четыре дня.

Доктор заблаговременно передал мне чужое платье мышиного цвета, знавшую лучшие времена шаль, истоптанные ботинки и… пятьдесят копеек.

В коридоре ждала Дуняша, едва державшаяся на ногах.

– Идти сможешь? – тихо спросила я.

– Смогу, барышня, – прошептала она и вцепилась в мою руку.

Штейн провёл нас через хозяйственный двор, мимо дровяного сарая и помойной ямы, от которой отвратительно несло кислятиной и гнилью, к низкой калитке в дальнем углу ограды. Щёлкнул замок и Карл Иванович придержал калитку, чтобы мы вышли.

Он не сказал ни слова, лишь многозначительно на меня посмотрел, после чего тихо запер за нами дверь.

Ночь выдалась промозглой. Ветер налетал с Невы порывами, швырял в лицо мелкую колючую морось, трепал подол платья. Над крышами, в разрывах низких туч, изредка проглядывала бледная, с мутным ореолом, похожая на фонарь сквозь запотевшее стекло, луна. Потом тучи смыкались снова, и город погружался в густую тьму. Улица была пустой. Где-то за углом процокали копыта и проскрипели колёса экипажа. Фонари горели через один. Тени от столбов и арок ложились длинными полосами поперёк тротуара, и в каждой тени мне чудилось движение.

Я взяла Дуняшу крепче под руку и повела её вдоль стены.

Идти было тяжело. Булыжник под ногами блестел от дождя, местами проваливался в выбоины, полные холодной жижи. Моя спутница спотыкалась, хваталась за меня, и я чувствовала сквозь ткань жар её кожи. Она молчала, только дышала часто и неровно.

– Потерпи, – шепнула я.

Мотя жила на Васильевском и мне предстояло пересечь почти весь город, чтобы до неё добраться.

По набережной тянулся горький запах угольного дыма. Нам навстречу начали попадаться редкие прохожие, такие же закутанные по самую маковку, молчаливые и куда-то спешащие. На Невском было светлее, здесь фонари горели плотнее, и в их жёлтом свете поблёскивали витрины закрытых магазинов, мокрые афишные тумбы с размокшими клочьями бумаги.

Пролётка стояла у тротуара, лошадь мотала головой и фыркала, выпуская пар. Кучер дремал на козлах, нахохлившись под дождём, как старый ворон.

Дуняша покачнулась.

– Барышня, – пробормотала она, – простите, кажется, я…

Я перехватила её прежде, чем она осела на тротуар. Прислонила к стене, потрогала лоб. Горячий.

– Стой здесь, я мигом.

Она кивнула и обессиленно прикрыла веки.

Я подошла к пролётке и ласково погладила лошадь по холке. Кучер встрепенулся, заморгал.

– Куда везти, барыня?