Курц в последний раз оглянулся на Пег О’Нил, прежде чем еще один толчок не выпихнул его в коридор. Выражение ее лица оставалось непроницаемым.
Глава 12
Курц понял, что допрос будет не из легких, когда Хэтэуэй, полицейский из отдела расследования убийств, опустил жалюзи на одностороннее зеркало[3], занимавшее всю стену кабинета, и выдернул шнур магнитофона из розетки на полу. Вторым дурным знаком стало то, что Курцу защелкнули руки наручниками за прямой спинкой металлического стула, привинченного болтами к полу. Третью наводку Курц получил из темных пятен на видавшем виды деревянном столе и таких же пятен, разбрызганных на линолеуме под привинченным к полу стулом, хотя он и попытался убедить себя в том, что эти пятна могут объясняться пролитым кофе. Но, возможно, самым красноречивым намеком стало то, что Хэтэуэй натянул резиновые медицинские перчатки, какими пользуются санитары для защиты от СПИДа.
– С возвращением, Курц, мать твою, – сказал Хэтэуэй, когда жалюзи были опущены.
Быстро сделав три шага вперед, он наотмашь ударил Курца по лицу.
Тряхнув головой, Курц сплюнул кровь на линолеум. Хорошая новость состояла в том, что сейчас у Хэтэуэя не было массивного золотого кольца, которое он носил раньше на правой руке. Возможно, он его снял, чтобы не порвать резиновые перчатки. У Курца на подбородке возле уголка рта до сих пор оставался едва заметный шрам – последствие похожего разговора с Хэтэуэем, состоявшегося почти двенадцать лет назад.
– Я тоже рад тебя видеть, лейтенант, – сказал Курц.
– Я детектив! – рявкнул Хэтэуэй.
Курц пожал плечами, насколько это было возможно со скованными наручниками руками.
– Мы не виделись более одиннадцати лет, – произнес он, снова сплевывая кровь. – Я полагал, за это время ты все-таки умудрился сдать экзамен на лейтенанта. Или по крайней мере на сержанта.
Шагнув вперед, Хэтэуэй снова ударил Курца, на этот раз сжатым кулаком.
Курц на мгновение потерял сознание, а когда пришел в себя, молодой полицейский говорил:
– …ради бога, Джимми!
– Заткнись! – остановил его детектив Хэтэуэй.
Обойдя стол, он взглянул на часы. Курц предположил, что у полицейских совсем немного времени для беседы без протокола. «Очень хорошо», – подумал он, пытаясь справиться со звоном в ушах.
– Где ты был вчера утром, Курц? – рявкнул Хэтэуэй.
Курц покачал головой. Ошибка. Комната дернулась и закружилась. Лишь наручники позволили ему усидеть на стуле прямо.
– Я сказал, где ты был вчера утром? – повторил Хэтэуэй, подходя ближе.
– Адвоката, – сказал Курц.
Его рот по-прежнему был полон крови, но по крайней мере все зубы, кажется, остались на месте.
– Что?
– Я хочу адвоката.
– Твой адвокат помер, подонок, – сообщил Хэтэуэй. – У этого вечно больного дохлятика Мюррела четыре года назад случился сердечный приступ.
Курцу это было известно.
– Адвоката, – повторил он.
В ответ Хэтэуэй достал из кобуры под мышкой свой девятимиллиметровый «Глок» и вытащил из кармана пиджака крошечный «Смит-и-Вессон» 32-го калибра. Он бросил револьвер на стол перед Курцем. Классический расклад «он первый на меня бросился».
– Джимми, во имя всего святого! – воскликнул молодой полицейский.
Курц никак не мог понять: это у них отрепетировано или же молодому действительно не по душе действия Хэтэуэя. Но если это стандартный фарс с «хорошим» и «плохим» полицейскими, из парня получится неплохой актер.
– А может, мы обыскали его недостаточно хорошо, – заметил Хэтэуэй, уставившись на Курца своими бледно-голубыми глазами.
Курцу и раньше казалось, что у полицейского не все дома, но сейчас у детектива, похоже, совсем крыша съехала.
Хэтэуэй дослал патрон в патронник своего «Глока».
– Где ты был вчера утром, Джо, приятель?
Курцу это уже начинало надоедать. За последнее десятилетие ему не раз приходилось обсуждать с другими заключенными основополагающую директиву «никогда не убивай полицейского». Для того чтобы оживить спор, Курц всегда отстаивал точку зрения «а почему бы и нет?». При этом он обычно имел в виду Хэтэуэя.
Отвернувшись от красномордого полицейского, Курц постарался думать о другом.
– Ах ты жалкий ублюдок! – бросил коп.
Убрав «Глок» в кобуру, он одним движением сгреб со стола «Смит-и-Вессон» и ударил Курца по ключице мешочком с песком, очень похожим на тот, что недавно был применен против Карла. Левое плечо и рука Курца на мгновение онемели, затем вспыхнули бушующей болью.
Второй детектив включил магнитофон и поднял жалюзи. Хэтэуэй стащил резиновые перчатки. Револьвер и дубинка бесследно исчезли. «Глок» был в кобуре.
«Что ж, – подумал Курц, – все прошло отлично».
– Джо Курц, вы признаете, что вас предупредили о ваших правах? – сказал в микрофон детектив Хэтэуэй.
Курц буркнул что-то нечленораздельное. Похоже, ключица не была сломана, но пройдет несколько часов, прежде чем он снова сможет действовать левой рукой.
– Где вы находились вчера утром между девятью и одиннадцатью часами утра? – продолжал Хэтэуэй.
– Я бы хотел поговорить со своим адвокатом, – постарался как можно отчетливее произнести Курц.
– Государственный защитник уже поставлен в известность, – сообщил Хэтэуэй, наклоняясь к микрофону. – Следует отметить, что данный разговор происходит с согласия и по просьбе мистера Курца.
Курц чуть ли не прижался губами к микрофону.
– Твоя мать сосала член на Южном Делавэре, детектив Хэтэуэй. А я был ее постоянным клиентом.
Забыв о том, что он снял перчатки, Хэтэуэй ударил с такой силой, что кровь из носа у Курца брызнула на стену, до которой было не меньше шести футов. «Отличный ход с моей стороны, – мысленно отметил Курц. – Впрочем, пленки все равно редактируют». Он тряхнул головой. На сей раз ему удалось уклониться от прямого удара и сохранить нос целым.
– Вы узнаете эту женщину? – спросил второй детектив, выкладывая на стол белую папку.
Он раскрыл папку.
– Курц, не испачкай фотографии кровью! – предостерегающе произнес Хэтэуэй.
Курц постарался выполнить его просьбу, хотя на черно-белых снимках было заснято столько крови, что несколько капель настоящей ничего бы не изменили.
– Вы узнаете эту женщину? – повторил молодой полицейский.
Курц молчал. По фотографиям можно было только понять, что это женщина.
Разумеется, Курц ее узнал. Ему были знакомы стулья с прямыми неудобными спинками, расставленные вокруг стола от Фрэнка Ллойда Райта.
– Вы отрицаете, что были дома у этой женщины вчера утром? – вновь задал вопрос молодой полицейский. Затем добавил, повернувшись к микрофону: – Пусть на фонограмме будет зафиксировано, что мистер Курц отказывается узнать Мэри-Энн Ричардсон, женщину, к которой он приходил вчера утром.
«Вчера у нее были нос, глаза, грудь и вся кожа», – захотелось сказать Курцу. На самом деле он внимательно рассмотрел фотографии, разложенные на столе. Убийца был маньяк, обожающий холодное оружие, физически сильный, психически ненормальный, но умеющий обращаться с лезвием. Какими бы жуткими ни были картины вивисекции, выполнили ее профессионально. Курц сомневался, что миссис Ричардсон по достоинству это оценила, хотя, судя по снимкам, потрошитель прикончил ее не сразу, дав возможность понаблюдать за процессом. Курц вгляделся в окружающую обстановку, пытаясь определить время убийства по расположению мебели. Все предметы стояли в точности так, как их оставили они с хозяйкой. Следов борьбы не было – или человек с ножом оказался достаточно сильным, и вся борьба сосредоточилась на маленьком пятачке промокшего ковра у входа в гостиную. Или, что вероятнее, убийц было двое: один держал, другой резал.
– Это у нее на платье сперма? – спросил Курц.
– Заткнись, – оборвал его детектив Хэтэуэй.
Шагнув вперед, он зажал одной рукой микрофон, а другой стиснул Курцу ушибленное плечо. У Курца вырвался краткий стон, но полицейский не убирал руку с микрофона.
– За это ты получишь по полной катушке, Курц. Твоя фамилия есть в ее записной книжке. Человек, позвонивший нам, видел тебя на месте преступления.
Курц вздохнул.
– Хэтэуэй, тебе прекрасно известно, что это не моих рук дело. Стиль не мой. Когда мне приходит мысль расправиться с домохозяйкой, я всегда пользуюсь «Кольтом» сорок пятого калибра.
Обнажив свои огромные зубы, Хэтэуэй сжал плечо сильнее. На сей раз Курц уже был готов и не застонал вслух, даже когда ему показалось, что кости ключицы трещат, словно кастаньеты.
– Уберите отсюда этот мешок с дерьмом, – распорядился Хэтэуэй.
В комнату вошли два здоровенных полицейских в форме, отстегнули Курца от стула, снова сковали ему руки за спиной и вывели из комнаты. Один из них принес рулон бумажных полотенец, чтобы вытереть кровь со щеки и подбородка Курца.
Курц посмотрел на свою голубую рубашку в клетку – свою единственную рубашку. Проклятие.
Полицейские в форме провели его по многочисленным коридорам со стенами, выкрашенными зеленой краской, мимо постов охраны, вниз на первый этаж, где у него сняли отпечатки пальцев, а затем снова обыскали и сфотографировали на цифровой аппарат.
Курцу была хорошо знакома эта процедура. Бюрократическая машина работает медленно, поэтому обвинение ему предъявят не раньше, чем завтра вечером. Курц покачал головой: Хэтэуэй не мог говорить серьезно про убийство при отягчающих обстоятельствах. После того как ему предъявят обвинение, – хотя, черт побери, неясно, в чем именно его могут обвинить, – Курц внесет залог и выйдет на свободу до предварительного слушания дела.
– Чему ты улыбаешься, подонок? – спросил полицейский, пытающийся выбросить кипу окровавленных полотенец, при этом не запачкав руки.
Курц постарался придать лицу нормальное выражение. Его развеселила мысль о залоге. В настоящий момент все, что было у него на этом свете, заключалось в тоненькой пачке банкнот – меньше двадцати долларов. Арлин изрядно истощила его запасы, закупая компьютеры и остальной офисный хлам.
Нет, ему придется посидеть – сначала здесь, в камере предварительного заключения в здании суда, а затем в тюрьме округа Эри, – пока кто-нибудь из прокуратуры не обратит внимание на то, что в действительности никакого дела против него нет, а Хэтэуэй просто втирает очки.
Что ж, рассудил Курц, ему не привыкать сидеть и ждать.
Глава 13
– Ты меня понял, мой мальчик? – в четвертый раз спросил у Бандана Малькольм Кибунт. – Завтра ему будет предъявлено обвинение, после чего он переселится в тюрьму округа, в общее отделение. Его переведут или завтра вечером, или послезавтра утром.
– Я в-все понял, – заикаясь, проговорил Бандан, начиная клевать носом.
Его взгляд становился все более мутным, но Малькольм решил, что Бандан еще достаточно вменяем.
– Хорошо, – сказал Малькольм, похлопав наркомана по голове в красной бандане.
– Знаешь, я только н-никак не могу понять и как раз хотел у тебя спросить. – Бандан прищурился, пытаясь сосредоточить взгляд. – Слушай, Малькольм, чего это ты к старости стал таким щедрым, мать твою? Ты меня понимаешь? С чего ты отдаешь все десять штук «Мечети» мне и моим ребятам за то, что мы пришьем этого белого ублюдка? Ты слышишь, что я говорю?
Малькольм разжал руку.
– Я тут ни при чем, Бандан. Это братва из «Мечети» хочет отправить его на тот свет. Мне до него никак не добраться, поэтому я и решил шепнуть тебе словечко, мой мальчик. Если ты захочешь поделиться со мной своим вознаграждением, я не буду иметь ничего против. Но мне никак не добраться до этого ублюдка, ты слышишь? Так что если твои ребята провернут это дельце… – Малькольм пожал плечами. – Ублюдок мертв, братва из «Мечети» счастлива, все в ажуре.
Бандан нахмурился, пытаясь протащить услышанное через свой одурманенный наркотиками мозг, но, похоже, у него никак не получалось.
– Завтра в тюряге день свиданий, – наконец сказал он. – Если встать пораньше, часов в десять, бросить словечко Ллойду, Малышу Пи-пи и Дариллу, к закрытию твой белый дружок уже будет куском мертвечины.
– Возможно, его переведут в тюрьму округа послезавтра, – напомнил ему Малькольм. – Но, вероятнее всего, все же завтра. Завтра ему предъявят обвинение, и тогда же повезут в автобусе с решетками.
– Как скажешь, – глупо ухмыльнулся Бандан.
– У тебя есть фотка его физии, мой мальчик?
Бандан похлопал нагрудный карман своей грязной куртки армейского образца.
– Фамилию не забыл, мой мальчик?
– Куртис.
– Курц, – поправил Малькольм, постучав клюющего носом Бандана по затылку, повязанному красной банданой. – Курц.
– Как скажешь, – тряхнул головой Бандан, выбираясь из «Мерседеса».
Пошатываясь, он пошел по тротуару. К нему присоединились его такие же одурманенные дружки. Сунув руку в карман мешковатых брюк, Бандан вытащил пригоршню ампул с крэком, которые дал ему Малькольм, и стал раздавать своим приятелям, словно конфеты.
Глава 14
Курц уже почти успел забыть, какими хаотически безумными кажутся муниципальные камеры временного содержания в сравнении со строго упорядоченным сумасшествием настоящей тюрьмы. Свет горел всю ночь напролет; чем ближе к утру, тем в больших количествах притаскивали новых задержанных.
К полуночи в камере находилось уже двенадцать человек; шум и зловоние были такими, что свели бы с ума буддийского монаха. Один наркоман попеременно кричал, плакал и ругался; его то и дело рвало. Наконец Курц прекратил его страдания, сдавив двумя пальцами нерв, проходящий вдоль сонной артерии. Охрана и не подумала зайти, чтобы убрать рвоту.
В камере было трое белых, включая отрубившегося наркомана. Черные, как обычно, четко обозначили свою территорию и теперь злобно таращились на Курца. Он понимал, что, если его узнают, придется нелегко. Всем чернокожим известна фетва[4], вынесенная «Мечетью смерти», а значит, ночь будет очень длинной. У Курца не было ничего, что он мог бы использовать в качестве оружия: ни пружины, ни скрепки, ни шариковой ручки, ничего острого. Поэтому он решил просто оборудовать систему предварительного оповещения и попытаться хоть немного поспать. Сбросив заснувшего крепким сном наркомана с одной из четырех коротких скамеек, Курц с помощью ребра ладони убедил второго белого арестованного также улечься спать на полу. Затем он сложил из двух безжизненных тел своеобразную баррикаду в ярде от скамейки. Конечно, негры без труда преодолеют это импровизированное препятствие, но все же оно хоть немного замедлит их продвижение. Разумеется, Курц не имел никаких предубеждений против афроамериканцев; просто их было много, и они, возможно, слышали об обещанной награде. Вылезшие неизвестно откуда тараканы разбежались по полу. Подкрепившись в луже блевотины на ничейной территории, они исследовали складки одежды наркомана, а затем сгрудились на голой щиколотке второго арестованного белого.
Свернувшись калачом на жесткой скамейке, Курц закрыл глаза, забывшись в полудреме, однако лицом он оставался к сгрудившимся напротив неграм.
Через какое-то время их разговоры смолкли; негры кто уснул беспокойным сном, кто просто сидел, бормоча под нос ругательства. Полицейские то и дело проводили мимо решетчатой стены проституток и наркоманов, рассаживая их в камеры дальше по коридору. Судя по всему, гостиница еще не вывесила на ночь табличку «Свободных мест нет».
Где-то около двух часов ночи Курц вдруг проснулся и автоматически выбросил вперед кулак в убийственном ударе. Какое-то движение. Однако, оказалось, это лишь полицейский в форме отпер дверь в камеру.
– Джо Курц! – окликнул он.
Курц осторожно направился к двери, стараясь не поворачиваться спиной ни к полицейскому, ни к остальным задержанным. Возможно, Хэтэуэй замыслил что-то еще. Едва ли его пыл остудила неудача с подброшенным «Смит-и-Вессоном». А может, кто-нибудь из полицейских, увидев бумаги об аресте Курца, связал его с приговором «Мечети смерти».
Полицейский в форме был толстым, неповоротливым и сонным, и – как и все охранники на этаже с камерами – он оставил оружие за наружной решеткой. В руке у него была резиновая дубинка, а на поясе висел баллончик со слезоточивым газом. За всеми перемещениями по коридору следила видеокамера. Курц решил, что если Хэтэуэй или кто-нибудь другой ждут его за углом коридора, он сможет разве что отобрать у толстого полицейского дубинку, использовать его самого как живой щит во время перестрелки, а затем попытаться сблизиться со своим противником. План был никудышным, но ничего лучше, не имея доступа к другому оружию, Курц быстро придумать не смог.
