Молодая женщина бросилась ко мне через всю комнату, ее дорожное платье шуршало при каждом шаге. Она опустилась на край кровати, слишком порывисто и небрежно, матрас тотчас качнулся, отзываясь вспышкой боли в моей ноге. Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть.
— Маменька так расстроилась, узнав о твоей... неловкости!
Память Катрин услужливо выдала информацию: Лидия, младшая сестра, на три года моложе, всегда любимица семьи. Золотистые локоны, уложенные по последней моде, голубые глаза, кукольное личико с ямочками на щеках. Избалованная, привыкшая получать все, чего пожелает. Морган-холл, родительское поместье, находилось всего в нескольких часах верховой езды, разумеется, она примчалась при первой возможности.
— Лидия… — Я изобразила слабую улыбку, надеясь, что она выглядит достаточно естественно. — Ты не должна была беспокоиться...
— Ох, что за глупости! — Она всплеснула руками, и браслеты на ее запястьях мелодично звякнули. — Маменька настояла, чтобы я пожила здесь и взяла на себя заботы о доме, пока ты не встанешь на ноги. Ты же знаешь, как она волнуется о тебе! И я просто не могла оставить тебя одну!
Каждое слово было заботливым и в то же время звучало фальшиво.
За ее плечом, в дверном проеме, возник Колин. Я заметила его не сразу, он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его лицо озаряла теплая и нежная улыбка, совсем не похожая на ту холодную маску, которую он показывал мне.
Интересно…
— Это так благородно с вашей стороны, Лидия, — мягко проговорил он и шагнул в комнату. — Катрин действительно не справится одна. Дом требует постоянного внимания и заботы.
— О, это меньшее, что я могу сделать для родной сестры!
Лидия поднялась с кровати, и я заметила, как она изящно поправила локон, упавший на обнаженное плечо. Она медленно прошлась по комнате, словно прогуливаясь по собственным владениям. Ее пальцы скользнули по резной спинке кресла, задержались на бронзовой раме зеркала, пробежались по краю туалетного столика. Так трогают вещи, которые уже считают своими. Шторы висели ровно, я видела это даже с кровати, но Лидия все равно поправила складку, и луч закатного солнца на мгновение упал ей на лицо. Она чуть сощурилась, улыбнулась чему-то своему, и только потом обернулась к двери.
— Мэри!
Служанка появилась мгновенно, явно ждала за порогом.
— Распорядись, чтобы мои вещи отнесли в Синюю комнату.
Синяя комната. Память Катрин отозвалась тут же: гостевые покои, ближайшие к спальне хозяина дома. Когда-то там жила свекровь — покойная леди Сандерс.
— Я уже распорядился.
Колин шагнул ближе к Лидии, и я видела, как его взгляд оценивающе скользнул по ее фигуре.
— Синяя комната полностью готова. Я велел разжечь камин и поставить свежие цветы.
— Как внимательно с вашей стороны, Колин.
Лидия одарила его ослепительной улыбкой и направилась к столику у окна. Графин с водой тускло блеснул в свете свечей, когда она наполнила стакан.
— Вы, должно быть, устали от всех этих волнений. — Она протянула ему стакан, и я увидела, как их пальцы соприкоснулись на прохладном стекле и замерли — на секунду дольше, чем требовалось, на секунду дольше, чем допустимо между мужем и свояченицей. Большой палец Колина медленно, почти незаметно, провел по тыльной стороне ее ладони, прежде чем она выпустила стакан.
Они обменялись быстрыми взглядами, но я видела. Муж-садист, любовница, поселившаяся в соседней спальне, жена, прикованная к постели на месяц. Очень удобное стечение обстоятельств, слишком удобное, чтобы быть случайностью.
Вопрос стоял ребром: было ли падение Катрин с лестницы несчастным случаем или кто-то... помог?
— Ты такая бледная, Кэти.
Голос Лидии вернул меня в реальность. Она снова стояла у кровати, склонив голову набок и изображая сочувствие так старательно, что меня едва не передернуло.
— Тебе нужно отдохнуть. Мы с Колином позаботимся обо всем, правда ведь?
— Разумеется.
Колин поставил пустой стакан на столик; стекло негромко звякнуло о полированное дерево.
— Катрин не должна ни о чем беспокоиться. Мы обо всем позаботимся. — Последние слова он произнес, глядя не на меня, на Лидию, и в его голосе было обещание, не имеющее ко мне никакого отношения.
Они ушли вместе. Их голоса еще некоторое время доносились из коридора — тихие, почти интимные. Игривый смех Лидии, низкий ответ Колина, слов которого я не разобрала.
Потом наступила тишина. Я лежала неподвижно, глядя в потолок, где тени от свечей выплясывали странный, беззвучный танец, мысленно складывая кусочки головоломки, один к одному, как пасьянс.
Итак, если все это реально, если я действительно застряла в 1801 году, в теле избиваемой жены, то передо мной вырисовывалась весьма неприглядная картина. Муж-садист, который бьет за пролитое вино и неправильно поданный чай, младшая сестра, мечтающая занять мое место, роман между ними, тлеющий, возможно, уже не первый год, и месяц полной беспомощности с моей стороны, за который может случиться что угодно.
Я не знала, кто я на самом деле и как оказалась здесь. Не знала, вернусь ли когда-нибудь обратно и есть ли вообще куда возвращаться. Не знала даже, реально ли все это или я просто лежу в коме где-то в своем времени и мой разум рисует эту причудливую, жестокую фантазию.
Но если это реальность, мне придется играть по ее правилам. И первое правило выживания: собери информацию, прежде чем действовать.
Дверь тихонько скрипнула. Я скосила глаза и увидела Мэри, она проскользнула в комнату бесшумно, как мышка, прижимая к груди стопку свежих полотенец. Ее присутствие было одновременно успокаивающим и тревожным: я понимала, что Колин мог приставить ее следить за мной.
— Миледи нужно что-нибудь? — робко, почти шепотом спросила она.
Я оценивающе смотрела на нее. Круглое простоватое лицо, руки, нервно теребящие край полотенца. Но в том, как она держалась, чуть в стороне от двери, чтобы видеть и комнату, и коридор, читалась привычка к осторожности.
— Да, Мэри. Скажи, как давно ты служишь здесь?
— Третий год, миледи. — Она подошла ближе, чтобы поправить свечу на прикроватном столике. — С самого вашего замужества. Меня наняли как вашу личную горничную.
— И все это время... — Я замолчала, подбирая слова.
— Все это время я молилась за вас, госпожа, — тихо произнесла Мэри, не поднимая глаз.
Я протянула руку и коснулась ее ладони. Мэри вздрогнула от неожиданности. Катрин никогда так не делала, я знала это из ее воспоминаний. Катрин держала дистанцию, как ее учила маменька: доброта к слугам — да, но не фамильярность.
— Спасибо, Мэри. — Я не убрала руку. — Мне понадобится твоя помощь.
— Моя помощь? — Она наконец подняла глаза, и в них читалось смятение.
— Да. Для начала мне нужно знать все о распорядке дня милорда: его привычки, его занятия, его друзья и гости. Все, что ты видела и слышала за эти три года.
— Но... зачем вам это, миледи?
— Скажем так... я хочу лучше понимать своего мужа. Хочу быть более... внимательной женой.
Мэри молчала, переминаясь с ноги на ногу. Я видела, как в ее голове идет борьба: страх перед хозяином против чего-то другого — против того молчаливого союза, который связывает всех, кто боится одного и того же человека.
— Ты ведь хочешь помочь своей госпоже? — мягко добавила я.
Пауза длилась, казалось, целую вечность. Огонь в камине потрескивал, свечи мерцали, за окном совсем стемнело.
— Да, миледи, — наконец произнесла Мэри. — Я хочу вам помочь.
— Тогда расскажи мне все.
— С чего начать, госпожа?
Я откинулась на подушки, чувствуя, как впервые за этот бесконечный день в голове начинает складываться что-то похожее на план.
— С самого начала, Мэри. Расскажи мне все, что знаешь.
Глава 3
Первые дни слились в одну тягучую, бесконечную полосу боли и скуки. Я просыпалась от серого света, сочащегося сквозь шторы, лежала, глядя в лепной потолок, слушала, как где-то внизу оживает дом: скрип половиц, приглушённые голоса слуг, звон посуды на кухне, и снова проваливалась в беспокойную дрёму, полную обрывочных, бессмысленных снов.
Нога болела постоянно. Не острой, пронзающей болью первого дня, а тупой, ноющей тяжестью, которая пульсировала в такт сердцебиению и не давала забыть о себе ни на минуту. Доктор Моррис приходил каждое утро, осматривал шину, менял повязки, кивал с удовлетворённым видом и повторял одно и то же: полный покой, никаких движений, терпение. Месяц. Целый месяц в этой постели, в этой комнате, в этом теле.
Я была узницей, и стены моей роскошной тюрьмы давили всё сильнее с каждым днём.
Труднее всего оказалось привыкнуть к мелочам. К тому, что, казалось бы, должно быть простым, обыденным, незаметным, но здесь, в этом времени, превращалось в испытание.
Утро начиналось с Мэри. Она появлялась на рассвете, неся медный таз с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, и стопку полотенец. Ставила всё это на прикроватный столик, помогала мне приподняться, и я умывалась, сидя в постели, протирая влажной тряпкой лицо, шею, руки. Это называлось «утренний туалет». Не душ. Не ванна. Таз.
В первое утро я машинально спросила, нельзя ли принять ванну, и Мэри посмотрела на меня с таким искренним недоумением, что я тут же исправилась, сослалась на головокружение, на спутанные мысли после удара. Но её взгляд я запомнила. И больше таких ошибок не делала.
Я знала, что где-то существует другой способ умываться. Вода, льющаяся сверху, тёплая, обильная, смывающая всё одним потоком. Я помнила ощущение, но не могла вспомнить место. Не могла представить свою ванную комнату, её стены, цвет плитки, форму зеркала. Только смутное, тоскливое знание: раньше было проще. Раньше было иначе.
Волосы мыли раз в неделю, если повезёт. Какой-то травяной настойкой, густой и пахучей, от которой они становились жёсткими, как солома, и путались так, что Мэри по часу расчёсывала их гребнем из слоновой кости, а я закусывала губу, чтобы не вскрикнуть. Зубы чистили порошком из толчёного мела с мятой, он скрипел на эмали и оставлял во рту привкус извести, который не смывался до самого завтрака.
А ещё был ночной горшок.
Он стоял в углу комнаты, спрятанный в деревянном «стуле», задрапированном бархатом, якобы для приличия. Мэри опорожняла его дважды в день, утром и вечером, и каждый раз я отворачивалась к стене, чувствуя, как щёки заливает жаром. Для неё это была обычная работа, часть рутины, не заслуживающая внимания. Но для меня, меня настоящей, той, которая помнила что-то другое, – это было унизительно до тошноты.
Я знала, что существует иной способ. Что-то белое, гладкое, удобное. Мягкая бумага, не царапающая кожу. Не это грубое полотно, от которого всё саднило. Но откуда я это знала? И почему тело Катрин не испытывало никакого дискомфорта, принимая всё как должное?
Эти мелочи: таз вместо душа, мел вместо пасты, горшок вместо… чего-то другого, напоминали мне каждый день, каждый час – я здесь чужая. Я не Катрин. И никогда ею не буду.
Запахи преследовали меня постоянно, неотступно, не давая забыть, где я нахожусь.
В коридорах пахло свечным воском, застоявшимся воздухом и чем-то затхлым: старым деревом, пылью, скопившейся за портьерами, плесенью, притаившейся в углах. Когда Мэри открывала дверь, впуская сквозняк из коридора, я ловила эти запахи и морщилась, хотя старалась не показывать. Из кухни иногда тянуло жареным мясом, но к нему примешивалось что-то прогорклое, то ли масло было не первой свежести, то ли сама печь давно требовала чистки.
Духи Лидии были отдельным испытанием. Она обливалась ими щедро, не жалея, и тяжёлый, приторный аромат: роза? жасмин? что-то удушающе-сладкое. Он въедался в обивку мебели, в шторы, в само постельное бельё, и висел в воздухе ещё долго после её ухода. После каждого визита у меня раскалывалась голова, и я просила Мэри открыть окно хоть на минуту, хоть на щёлочку, но та качала головой и объясняла, что сквозняки опасны для больных.
Сама я пахла лавандовой водой, которой Мэри опрыскивала постельное бельё. Это был единственный запах в этом доме, который не вызывал у меня желания задержать дыхание.
На второй день Мэри принесла завтрак, и я поняла, что еда станет ещё одной битвой.
Поднос опустился на прикроватный столик: овсяная каша в фарфоровой миске, от которой поднимался пар, и чашка горячего шоколада: густого, тёмного, пахнущего какао и чем-то пряным. Рядом лежали два кекса, политых мёдом, с корочкой, усыпанной сахарной пудрой.
Я взяла ложку и зачерпнула кашу.
Сладко. Невыносимо сладко. Сахар был везде: в каше, в шоколаде, в кексах. Во рту першило от приторности, язык словно покрылся плёнкой, и я потянулась к чаю, надеясь смыть этот вкус, но чай тоже оказался сладким, с молоком, которое едва уловимо отдавало кислинкой.
Я заставила себя съесть половину каши, откусить кусок кекса, допить чай. Потом отодвинула поднос и откинулась на подушки, чувствуя тяжесть в желудке.
– Миледи совсем ничего не съела, – Мэри смотрела на полупустые тарелки с беспокойством. – Доктор велел вам набираться сил.
– Я стараюсь, – ответила я, и это была почти правда.
Тело Катрин, наверное, привыкло к этой еде, к бесконечному сахару, к жирным соусам, к мясу, обильно сдобренному перцем и специями, чтобы замаскировать душок не первой свежести. Но что-то внутри меня, та часть, которая помнила другую жизнь, протестовало. Я тосковала по еде, которую не могла вспомнить: лёгкой, простой, несладкой. Какой именно не знала.
Обед, который подавали около шести вечера, был ещё тяжелее. Жирное мясо в густом соусе, маринованные овощи, пересоленные до оскомины, хлеб, размокший в подливе. Я ела через силу, по несколько ложек, и каждый раз Мэри качала головой, унося почти нетронутые тарелки.
Лидия приходила дважды в день – это стало частью распорядка, таким же предсказуемым, как утренний таз с водой или вечерние свечи.
Она появлялась после завтрака, когда солнце, если оно вообще показывалось из-за туч, добиралось до восточных окон. Шурша юбками, впархивала в комнату, окутанная облаком своих удушающих духов, и каждый раз на ней было новое платье. Я заметила это на третий день и начала считать: изумрудный шёлк, потом бледно-розовый муслин с вышивкой, потом голубой атлас с кружевной отделкой. Гардероб Катрин, тот, что висел в соседней комнате, я помнила смутно, но была уверена: сестра успела примерить добрую его половину.
– Ох, Кэти, ты не представляешь, какая сегодня чудесная погода!
Лидия опустилась на край кровати, как всегда, не обращая внимания на то, что матрас просел под её весом и боль вспыхнула в моей ноге. Я стиснула зубы и промолчала. Катрин бы промолчала. Катрин всегда молчала.
– Мы с Колином завтракали в зимнем саду, – продолжала Лидия, поправляя локон, упавший на плечо. Движение было отрепетированным, кокетливым, даже без зрителей она не могла отказать себе в удовольствии покрасоваться. – Он такой внимательный, ты не представляешь! Велел садовникам нарезать свежих роз специально для меня. Целый букет, представь! Алые, мои любимые.
Она прижала ладони к груди, изображая восторг, и её голубые глаза сияли тем особенным блеском, который я уже научилась узнавать. Блеск триумфа, плохо скрытого за маской сестринской заботы.
– Как мило, – сказала я, и голос прозвучал ровно, слабо, как и подобало больной.
– Знаешь, управлять таким большим домом невероятно утомительно. – Лидия изящно вздохнула и обмахнулась веером, хотя в комнате было прохладно, почти зябко. – Сегодня целый час разбиралась с меню на неделю. Повар просто невозможный человек! Всё время спорит, говорит, что для дичи не сезон. Но Колин так любит жаркое из оленины, я просто не могла ему отказать.
Я слушала, сохраняя на лице выражение вежливого интереса, и мысленно усмехнулась.
Память Катрин услужливо подсказала: Колин терпеть не мог оленину. Морщился каждый раз, когда её подавали, отодвигал тарелку, требовал заменить на говядину или птицу. Лидия либо не знала этого, что было странно для женщины, которая явно претендовала на роль хозяйки дома, либо просто не утруждала себя правдоподобной ложью. Зачем? Я была больна, слаба, беспомощна. Кто станет слушать мои возражения?
– А ещё Колин показывал мне конюшни!
Лидия оживилась, подалась вперёд, и веер в её руках задвигался быстрее.
– У него такой великолепный жеребец, гнедой, с белой звёздочкой на лбу. Таймлесс, кажется, так его зовут? Колин обещал, что мы завтра отправимся на прогулку верхом. Ты ведь не против, правда?
Она наклонила голову, и светлые локоны скользнули по обнажённому плечу, движение отрепетированное, рассчитанное на эффект. В её глазах плескалось неприкрытое торжество, и она даже не пыталась его скрыть.
– Конечно, – выдавила я сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы голос звучал слабо, безразлично. – Развлекайся.
– Ты такая добрая!
Лидия похлопала меня по руке, так хлопают по голове послушную собачку – и вскочила, встряхивая юбками. Шёлк зашуршал, и я проводила взглядом отделку на подоле: брюссельское кружево, каждый дюйм которого стоил целое состояние.
– Ну, мне пора одеваться к ужину. Колин не любит ждать. – Она уже была у двери, уже выплывала в коридор, когда обернулась через плечо: – А ты отдыхай, поправляйся скорее. Мне так хочется, чтобы ты встала!
Последнюю фразу она произнесла с такой фальшивой теплотой, что меня чуть не вырвало.
