– Она принадлежала моему отцу.
Доктор Моррис говорил глуше обычного, и я подняла на него глаза.
– Он был военным хирургом. Служил ещё при старом короле, при Георге II. Прошёл войну за австрийское наследство, был при Фонтенуа. Там и сломал ногу, неудачно упал, когда тащил раненого с поля боя. – Он помолчал, глядя на трость. – Эта трость помогала ему ходить до конца жизни. Двадцать три года.
– Доктор, я не могу…
– Можете.
Он поднял руку, обрывая мои возражения.
– Она лежит у меня в шкафу уже пятнадцать лет, с тех пор как отец умер. Пылится без дела. А вам она нужна. – Он чуть улыбнулся. – Отец был бы рад узнать, что она снова кому-то служит.
Я провела пальцами по гладкому дереву, по холодному серебру львиной гривы. Горло сжалось, и несколько мгновений я не могла говорить.
– Спасибо, – выдавила наконец. – Я… не знаю, как вас благодарить.
– Не нужно благодарить. Как только выздоровеете, вернете.
Он встал, отряхнул колени и снова полез в саквояж – на этот раз за бумагами.
– Теперь о правилах. Вы можете ходить, но только с тростью и только понемногу. Начните с четверти часа в день, потом постепенно увеличивайте. Лестницы с осторожностью, держитесь за перила, не торопитесь. И никаких резких движений, слышите? Кость срослась, но ещё не окрепла полностью. Если упадёте или оступитесь неудачно всё может начаться сначала.
– Я буду осторожна.
– Ещё две-три недели щадящего режима, и вы сможете ходить почти как прежде. Небольшая хромота, возможно, останется на какое-то время, но и она пройдёт. Вы молоды, миледи. Тело восстановится.
Две-три недели. Целая вечность и одновременно ничтожно малый срок. Достаточно, чтобы сбежать. Достаточно, чтобы добраться до Лондона. Достаточно, чтобы начать борьбу.
– Я загляну через неделю, проверю, как идёт восстановление. – Доктор Моррис застегнул саквояж. – Если до этого возникнет сильная боль или отёк пошлите за мной немедленно. В любое время.
– Непременно.
Он направился к двери, и вскоре его шаги затихли в коридоре, потом на лестнице, потом внизу. Хлопнула входная дверь…
Колин появился меньше чем через час, словно кто-то послал ему весточку о визите доктора.
Он вошёл стремительно, уверенно, как всегда: хозяин дома, хозяин положения, хозяин всего, на что падал его взгляд. На губах играла улыбка, и если бы я не знала его так хорошо, могла бы принять её за искреннюю радость.
– Дорогая!
Он подошёл к кровати и взял мою руку, поднося к губам. Прикосновение было мимолётным, формальным, губы едва коснулись костяшек пальцев.
– Доктор Моррис сообщил мне чудесную новость. Ты, наконец, сможешь встать!
– Да. – Я показала ему трость, не выпуская из рук. – С этим пока, но всё же…
– Какая прелесть! – Он взял трость, повертел в пальцах, разглядывая серебряного льва. – Откуда такое сокровище?
– Доктор Моррис дал на время. Говорит, принадлежала его отцу.
– Как… трогательно.
В его голосе мелькнула нотка презрения, но тут же исчезла, спрятанное за безупречной маской заботливого мужа. Он вернул трость и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Я следила за ним, как следят за змеёй, которая пока свернулась кольцом, но может ударить в любой момент.
– Лестница, конечно, будет проблемой поначалу. – Он остановился у окна, и солнечный свет очертил его силуэт золотым контуром. – Но не беспокойся, дорогая. Я буду помогать тебе. Каждый раз, когда понадобится спуститься или подняться, просто позови, и я приду.
– Как мило с твоей стороны, – сказала я ровно.
– И знаешь, что меня особенно радует?
Он повернулся ко мне, и в его светлых глазах блеснуло предвкушение.
– Теперь ты сможешь ужинать с нами в столовой. Как подобает хозяйке дома. Лидия, конечно, прекрасно справлялась в твоё отсутствие, но… – он развёл руками, – это всё-таки твоё место, Катрин. Твоё место рядом со мной.
Твоё место. Под моим присмотром. Где я смогу следить за каждым твоим словом, за каждым твоим взглядом, за каждым кусочком, который ты положишь в рот.
– Я буду рада вернуться к своим обязанностям, – ответила я, и голос не дрогнул.
– Вот и славно.
Он снова подошёл к кровати, наклонился и поцеловал меня в лоб. Прикосновение губ было сухим, мимолётным. Не поцелуй мужа, а печать владельца на своей собственности.
– Отдыхай пока. Набирайся сил.
Он вышел не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком, и я ещё долго сидела неподвижно, глядя на тёмное дерево, на бронзовую ручку, на полоску света из коридора.
Рядом со мной. Каждый вечер, каждый ужин. За одним столом, над одними блюдами. Бокал вина, который он сам нальёт и подаст с улыбкой заботливого мужа. Чашка чая после десерта. Столько возможностей и никто ничего не заподозрит.
Лидия пришла ближе к вечеру, когда тени уже вытянулись по полу и Мэри зажгла свечи в канделябрах.
Она вошла без стука, как привыкла за эти недели, пока была хозяйкой положения. Но что-то в ней было не так. Не сияющая улыбка, не блеск предвкушения в глазах, а скорее, тень. Еле заметная, но всё же тень.
– Кэти!
Она опустилась в кресло у кровати, расправляя юбки привычным жестом. Сегодня на ней было платье глубокого синего цвета, почти в тон её комнате, с кремовым кружевом на декольте.
– Я слышала, доктор разрешил тебе ходить! Какая радость!
– Да. – Я показала ей трость. – С этим пока, но всё же.
– Ах, какая прелесть! – Лидия взяла трость, повертела в руках, разглядывая серебряного льва. Точь-в-точь как Колин полчаса назад, те же слова, тот же жест. – Откуда?
– Доктор Моррис дал. Говорит, отцовская.
– Как мило с его стороны.
Она вернула трость и откинулась в кресле. Непривычное, тяжелое молчание повисло между нами. Лидия не умела молчать, слова обычно сыпались из неё, как зерно из прохудившегося мешка. Но сейчас она просто сидела, теребя кружево на манжете, и смотрела куда-то в сторону, на портьеры, на камин, на что угодно, только не на меня.
– Что-то случилось? – спросила я, придавая голосу оттенок сестринской заботы.
Лидия вздохнула. Глубоко, протяжно, с той театральной печалью, которую она так хорошо умела изображать. Но сейчас, кажется, печаль была почти настоящей.
– Колин так обрадовался, когда узнал. Говорит, наконец-то ты сможешь ужинать с нами, как подобает хозяйке дома. – Она вздохнула. – Жаль только, что он сегодня после ужина уезжает.
– Уезжает?
– В Лондон. По срочным делам. Какие-то бумаги, адвокаты… – она махнула рукой. – Вернётся только через два дня.
– Бедняжка. – Я изобразила сочувствие, хотя внутри всё пело. – Тебе будет скучно без него.
– Ужасно скучно, – Лидия кивнула, не заметив ни капли иронии в моих словах. – Он так развлекал маменьку эти дни, был таким внимательным… А теперь мы остались одни. – Она помолчала, потом поправилась: – Ну, то есть… мы с тобой. Вдвоём.
– Мы справимся, – сказала я мягко. – Два дня пролетят незаметно.
– Наверное. – Лидия пожала плечами, и тоска уже начала рассеиваться, уступая место привычной беспечности. – Ладно, не буду тебя утомлять. Отдыхай. Завтра, может, погуляем в саду? Если погода позволит. Тебе нужен свежий воздух после стольких недель взаперти.
– С удовольствием.
Она поднялась, встряхнула юбками и направилась к двери. На пороге обернулась:
– Увидимся за ужином? Колин так радовался, что ты, наконец, сможешь спуститься…
– Да. До вечера.
Лидия выпорхнула из комнаты, и её лёгкие, танцующие, беспечные шаги быстро затихли в коридоре, словно она уже забыла о своей печали.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как сердце колотится в груди. Два дня без Колина. Без его взглядов, без его «заботы», без ощущения удавки на шее. Два дня, чтобы подготовиться. Чтобы собрать всё необходимое.
Рука потянулась к шнурку звонка у изголовья кровати.
Мэри появилась через несколько минут, неся поднос с вечерним чаем. Чашка тонкого фарфора, сахарница, молочник, всё как обычно. Но я даже не взглянула на поднос.
– Поставь и закрой дверь. На ключ.
Мэри замерла. Поднос дрогнул в её руках, чашки звякнули. Но она не спросила «зачем». Поставила поднос на столик, подошла к двери и повернула ключ. Щелчок прозвучал громко в тишине комнаты.
– Подойди.
Она вернулась и встала рядом с кроватью. Свет от свечей падал на её лицо, высвечивая веснушки на носу и щеках, тревожный блеск в карих глазах. Она ждала, сцепив руки перед собой, напряжённая, настороженная.
– Мэри, – я понизила голос почти до шёпота, – мне нужна твоя помощь. И я должна предупредить: то, о чём попрошу, опасно. Для нас обеих.
– Я слушаю, госпожа.
Я помедлила, собираясь с духом. Слова, которые собиралась произнести, были точкой невозврата. Камнем, брошенным в воду. После них уже нельзя притвориться, что ничего не было.
– Мне нужно, чтобы ты собрала дорожную сумку. Небольшую, с самым необходимым. Смена белья, тёплая одежда, гребень, мыло. Ничего лишнего, ничего громоздкого. И спрячь её где-нибудь, где никто не найдёт. В конюшне, может быть. Или в саду.
– Миледи…
– И ещё. Мне нужен кто-то, кто отвезёт нас в Лондон. Надёжный человек, неболтливый. Который не побежит докладывать милорду, как только мы отъедем. Ты знаешь таких? Среди деревенских?
– Нас? – переспросила Мэри, и голос её дрогнул.
– Да. Ты поедешь со мной.
Молчание растянулось, густое, как патока. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и Мэри вздрогнула.
– Миледи, я… – она запнулась, облизнула пересохшие губы. – Я готова.
– Мэри, я не стану тебя обманывать. Это риск. Огромный риск. Если милорд узнает раньше времени, если что-то пойдёт не так…
– Я знаю, что будет, миледи.
Её голос изменился. Стал твёрже, глуше. Она подняла на меня глаза, и в них не было страха. Была усталость, та особая усталость, которая копится годами, слой за слоем, пока не становится частью тебя.
– Три года, – сказала она тихо. – Три года я слышала… видела… – она осеклась, отвела взгляд. – Три года меняла вам простыни, когда на них была кровь. Прятала ваши синяки под пудрой перед визитами гостей. Делала примочки и варила отвары, потому что доктора звать было нельзя.
Её голос дрожал, но она продолжала:
– Я молилась каждый вечер, миледи. Каждый вечер просила Господа защитить вас. Дать вам сил. И молчала, потому что… кто бы послушал служанку? Кто бы поверил моему слову против слова лорда?
Она замолчала, тяжело дыша. В углах её глаз блестели слёзы, но она не давала им пролиться.
– Если есть шанс… – прошептала она. – Если вы можете уйти от него… я сделаю всё. Всё, что скажете.
Я смотрела на неё, на эту простую девушку с веснушчатым лицом и натруженными руками и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Что-то, для чего не было слов.
– Делай то, что я говорю, – сказала я наконец. – Не задавай вопросов. Никому не рассказывай, даже брату. Особенно брату. Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя. Если потом будут спрашивать, скажешь честно: ничего не знала, выполняла приказы госпожи.
Мэри быстро и решительно кивнула.
– Поклянись.
– Клянусь Господом Богом и Пресвятой Девой. – Она заговорила твёрже. – Никому не скажу. Ни единой живой душе. Пусть меня гром поразит, если нарушу слово.
– Хорошо.
Я чуть расслабилась, позволив напряжению отступить. Первый шаг сделан. Теперь остальные.
– Сумку соберешь завтра. И спрячешь в конюшне, там, где стоит старая гнедая кобыла, – туда редко заглядывают.
– Да, миледи.
– Насчёт извозчика… – я задумалась. – В деревне есть кто-нибудь, кто ездит в Лондон? Фермер, торговец?
Мэри наморщила лоб.
