Сахарная империя. Закон против леди
Глава 1
Сознание возвращалось медленно. Прежде чем открыть глаза, я долго лежала неподвижно, ощущая лишь ласковую прохладу тонкого шелка и едва уловимый, успокаивающий запах лаванды от простыней. Постепенно сквозь него проступил иной аромат, терпкий и сухой — так пахнут целебные травы и старые книги, годами пылящиеся на дубовых полках в забытых библиотеках. Наконец, с трудом разомкнув тяжелые веки, я увидела бледные, тусклые полосы света, пробивавшиеся сквозь неплотно задернутые портьеры и косо расчертившие незнакомую комнату.
— Миледи, слава небесам, вы очнулись! — раздалось откуда-то сбоку.
Я повернула голову, и в поле зрения возникла девушка в чепце и простом сером платье с холщовым фартуком. Ее круглое лицо сияло радостью.
— Леди Катрин очнулась! — крикнула она куда-то в сторону двери. — Мы уже начали думать, что вы...
— Мэри! — резко и властно оборвала ее на полуслове пожилая женщина в строгом темно-синем платье, шагнув вперед. — Следи за языком.
— Простите, миссис Хэдсон.
Девушка торопливо присела в реверансе, отчего ее юбки тихо зашуршали.
Катрин... Она назвала меня Катрин...
Я открыла было рот, чтобы возразить, чтобы назвать свое настоящее имя, но не произнесла ни слова. Мое имя... оно было где-то совсем рядом, на самом краю мысли, но стоило потянуться к нему, и оно рассыпалось пылью, не оставляя следа. Я знала, твердо знала, что я не Катрин, но собственного имени вспомнить не могла.
— Где... — Голос вышел хриплым, чужим, словно принадлежал кому-то другому. Я с трудом сглотнула слюну и попыталась снова: — Где я?
Попытка приподняться оказалась ошибкой. Мир взорвался болью, пронзившей правую ногу от бедра до щиколотки. Одновременно с ней затылок словно раскололся надвое, и я упала обратно на подушки, задыхаясь, не в силах пошевелиться. Комната накренилась, перед глазами поплыли серые круги, и несколько секунд я судорожно хватала ртом воздух, пережидая приступ тошноты.
— Тише, тише, миледи.
Прохладные пальцы коснулись моего лба, миссис Хэдсон оказалась рядом и теперь поправляла подушки, приподнимая мне голову.
— Вы в своей спальне, в Роксбери-холле. Все хорошо. Вы дома.
В какой еще спальне? В каком Роксбери-холле?.. Я не знала этого места, не знала этих людей и меньше всего на свете понимала, где оказалась. Воздуха вдруг не хватило и, заставив себя сделать глубокий вдох, я опустила глаза и замерла, глядя на руки, лежавшие поверх одеяла.
Это были чужие руки. Тонкие бледные пальцы, изящные запястья с голубоватыми прожилками вен, просвечивающими сквозь почти прозрачную кожу. На безымянном пальце правой руки тускло поблескивало массивное кольцо, темный рубин в старинной оправе, окруженный мелкими бриллиантами. Я никогда не носила такого кольца. У меня не было таких рук, мои были чуть полнее, с небольшим шрамом от ожога на большом пальце.
Я осторожно огляделась, боясь снова потревожить голову. Взгляд скользил по тяжелым бархатным портьерам цвета выдержанного бургундского, переходя на массивную кровать красного дерева с балдахином, затканным золотой нитью, — в ее шелке и пуху я сейчас беспомощно утопала. Чуть в стороне угадывались очертания антикварного туалетного столика, украшенного искусной резьбой и потускневшим зеркалом в бронзовой раме, а неподалеку теснились каминная полка с фарфоровыми статуэтками пастушек и кресло, обитое выцветшим гобеленом. Вся эта обстановка складывалась в безупречные декорации к дорогому историческому фильму или скорее в музейную экспозицию, куда каким-то нелепым образом поместили живых людей.
— Но я была... — Слова застряли в горле, потому что я сама не знала, что хотела сказать. Где я была? Кем я была? Память расплывалась, и я не могла ухватить ни одного ясного образа.
— Господи помилуй! — Мэри всплеснула руками так резко, что чепец сбился набок. — Миледи совсем память потеряла! Вы уже три года как замужем за Его Светлостью, миледи!
Три года. Замужем. За Его Светлостью.
Я хотела объяснить, что произошла ошибка, но что-то остановило меня. Наверное, инстинкт, отточенный годами, который я не могла вспомнить, или здравый смысл, пробивающийся сквозь панику и боль. А может взгляд женщин, которые смотрели на меня с беспокойством, настороженностью и ожиданием? Они ждали моей реакции, и что-то подсказывало мне: не стоит давать им повод для подозрений, пока не разберусь, что происходит.
Я машинально подняла руку к затылку, туда, где пульсировала боль, и тут же отдернула ее. На кончиках пальцев алела свежая кровь, почти такая же густая, как рубин в кольце.
— Доктор вот-вот прибудет. — Миссис Хэдсон осторожно промокнула мой лоб прохладным влажным полотенцем, от которого пахло мятой и чем-то лекарственным. — Вы неудачно упали с лестницы, миледи, но теперь все будет хорошо.
— Упала? — просипела я, непомня никакого падения. Я вообще ничего не помнила из того, что привело меня сюда, в эту комнату.
— Да, после... — Мэри замялась, опустила глаза и принялась нервно теребить передник. — После разговора с Его Светлостью. Вы оступились на верхней площадке.
Разговор с Его Светлостью... Что здесь вообще происходит?!
И в этот момент что-то щелкнуло в сознании, словно открылся шлюз, и воспоминания хлынули бурным потоком. Не мои воспоминания, чужие, но такие яркие и подробные, что у меня перехватило дыхание.
Удар наотмашь по щеке за пролитое вино, за темное пятно, расплывшееся по белоснежной скатерти во время ужина с виконтом Честерфилдом. Пощечина за неправильно поданный чай, слишком горячий или недостаточно крепкий, уже не важно, когда приезжала маменька с Лидией, когда нужно было улыбаться и делать вид, что все прекрасно... Сильный толчок, впечатавший лопатки в стену, за то, что осмелилась возразить, всего одно слово, одно крошечное несогласие во время приема гостей на празднование по случаю дня коронации короля Георга III...
Стоп. Георга III?
Мысли спотыкались, путались, но воспоминания продолжали течь, и остановить их было невозможно.
... Синяки, которые приходилось прятать под длинными рукавами, даже летом, даже в жару. Сломанное ребро после того визита в Лондон прошлой осенью… когда? Прошлой осенью 1800 года, которое лечили дома, тайком, настойками и примочками, потому что нельзя было вызывать семейного врача, нельзя было допустить, чтобы кто-то узнал...
1800 год. Нет. Это невозможно.
... Свадьба в марте 1798 года, в родовом поместье отца, в графстве Кент. Белое платье из тончайшего муслина, невесомое, как облако, маменька так хвалила его, так гордилась удачной партией для старшей дочери. Жених, Колин Сандерс, такой красивый, такой учтивый, с безупречными манерами, внимательный и заботливый все эти месяцы ухаживаний. Цветы, комплименты, обещания и потом первый удар, через три дня после свадьбы, за закрытыми дверями, когда она... когда я... когда...
1798 год. Георг III. Муслиновые платья. Графство Кент.
Я лежала не шевелясь, уставившись в потолок невидящим взглядом, пока чужие воспоминания все текли и текли сквозь меня непрерывным потоком.
Муж — холеный аристократ с безупречными манерами на публике, улыбка, от которой вздыхали дамы на балах. Комплименты, которые заставляли свекровь умиляться. И другой человек за тяжелыми дубовыми дверями спальни. Садист с вкрадчивым голосом, который становился особенно мягким перед очередной вспышкой ярости: «Ты сама виновата, дорогая. Ты меня вынуждаешь. Ты заставляешь меня это делать».
Это были не мои воспоминания. Чужая жизнь, чужая боль, чужой страх, но я чувствовала все это так ярко, так остро, словно прожила каждый из этих дней. И в этих воспоминаниях не было ничего, ничего из того времени, которое казалось мне настоящим.
Не было электричества, автомобилей, телефонов, компьютеров и самолетов. Были свечи и камины, лошади и кареты. Письма, которые шли неделями, врачи с пиявками и кровопусканиями.
Англия. Начало девятнадцатого века. Я в прошлом?
Комната качнулась и поплыла перед глазами, а тошнота подступила новой волной, и я судорожно сглотнула, стиснув зубы, цепляясь за реальность, какая бы она ни была.
— Миледи? — Голос Мэри доносился словно издалека. — Миледи, вы совсем побледнели!
Я закрыла глаза и часто-часто задышала, пытаясь сосредоточиться на чем-то простом, физическом: на дергающей боли в затылке; на ноющей в ноге и шелке простыней под ладонями.
Чужое тело, воспоминания, такие яркие, детальные, с запахами и звуками и ощущениями. Три года брака с человеком, который бьет за малейшую провинность. Падение с лестницы после очередной ссоры. И в этих воспоминаниях не было ни одного следа моей настоящей жизни, ни намека, ни проблеска, словно я и правда всегда была леди Катрин Сандерс, урожденная Морган, появившаяся на свет в 1779 году в графстве Кент.
Я точно знала, что жила в другом времени и была кем-то другим, и эти настоящие воспоминания должны быть где-то здесь, в моей голове... но, когда я тянулась к ним, они ускользали. Как меня звали на самом деле? Откуда я пришла? Ничего… пустота и только смутное ощущение, что это не моя жизнь. От осознания собственной беспомощности дыхание снова перехватило, а к горлу подкатил липкий страх.
— Мэри, нюхательные соли! Быстро!
Голос миссис Хэдсон донесся откуда-то сверху. Ее осторожные руки вернули мою голову на подушки, и тут же в нос ударила едкая аммиачная вонь. Я зашлась кашлем, заглатывая воздух, но муть перед глазами все же поредела, чтобы различить рисунок на пологе.
— Простите... — пробормотала, открыв глаза. Миссис Хэдсон и Мэри обеспокоенно склонились надо мной.
— Просто голова очень кружится.
— Это из-за удара, миледи, — мягко отозвалась экономка. — Доктор Моррис скоро будет здесь. Он осмотрит вас и скажет, что делать.
Доктор... Слово, которое в тысяча восемьсот первом году означало банки, пиявки и кровопускание. А если рана на голове воспалится, если начнется заражение? Я сглотнула, отгоняя новую волну паники.
Нет, не сейчас. Сначала пережить эту ночь, потом следующий день. А может быть, я просто проснусь, и все это окажется долгим, ярким и невыносимо реалистичным кошмаром.
Глава 2
Голоса доносились откуда-то издалека, приглушенные, словно пробивающиеся сквозь толщу воды. Я не сразу поняла, что уже не сплю, сознание возвращалось неохотно, цепляясь за спасительную пустоту забытья.
— ... положение серьезное, лорд Роксбери. Ваша супруга родилась в рубашке. Удар головой вызвал сильное сотрясение, но череп цел, а вот нога...
Я затаила дыхание, не шевелясь, инстинктивно понимая, что должна услышать этот разговор до конца. Веки оставались сомкнутыми, а тело неподвижным и только сердце предательски ускорило ритм.
— Она будет ходить?
Второй мужчина говорил без тени беспокойства, не скрывая своего раздражения, словно речь шла о сломанной мебели, а не о живом человеке. Я не знала этот голос, но тело отреагировало раньше разума: мышцы напряглись, дыхание сбилось, а по спине пробежал холодок.
— Будет, если проявит терпение, — ответил врач. — Я прощупал голень. Вам повезло, милорд: большеберцовая кость цела, сломана лишь малоберцовая у самой лодыжки.
— И сколько это займет?
— Месяц абсолютного покоя, милорд. Кость должна срастись правильно. Если леди Катрин встанет раньше времени, она останется хромой на всю жизнь.
Целый месяц, прикованная к этой кровати, в этом незнакомом теле, в этом невозможном времени. Месяц, не зная, реален ли этот кошмар или я просто схожу с ума.
— Месяц? — Милорд фыркнул, и я услышала противный скрип, будто он сжал в кулаке кожаные перчатки. — Целый месяц она будет лежать бревном? Бедняжка совсем измучается от скуки!
Слова были заботливыми, но тон выдавал раздражение на помеху своих планах и ни капли искреннего сочувствия.
— Это необходимо. Любое неосторожное движение может... — Врач осекся. — Смотрите, она приходит в себя.
Я почувствовала его приближение еще до того, как услышала шаги. Медленно, словно нехотя, я открыла глаза и увидела склонившегося надо мной мужчину.
Он был красив холодной, породистой красотой, которую видишь на старинных портретах: высокие скулы, волевой подбородок, безупречно уложенные темные волосы, ни единого выбившегося локона. Но его серые, почти прозрачные глаза, смотрели на меня так, словно я была досадным пятном на его безупречном сюртуке, чем-то, что следовало поскорее оттереть и забыть.
Воспоминания Катрин всплыли сами собой: Колин Сандерс. Мой муж.
Мой муж. Какой абсурд!
— Моя дорогая. — Его рука легла на мое плечо, и я с трудом подавила желание отшатнуться. Пальцы были горячими и даже сквозь ткань ночной сорочки, тело Катрин помнило эти прикосновения. Помнило, какая боль обычно за ними следовала. — Как ты себя чувствуешь?
— Слабость... — прошептала я, и собственный голос показался чужим будто я не говорила целую вечность. — И нога болит.
— Доктор Моррис говорит, тебе нужен длительный отдых. — Колин чуть склонил голову, изображая участие. — Я немедленно найму лучшую сиделку. Ты будешь окружена заботой, моя милая.
Его пальцы чуть сжались на моем плече, предупреждая. Молчаливая угроза, понятная только нам двоим.
— Ты ведь будешь послушной пациенткой, Катрин? Не станешь... усложнять нам жизнь?
— Да, — выдохнула я, отводя взгляд к окну, где за неплотно задернутыми шторами догорал пасмурный день.
— Вот и умница!
Он выпрямился, и давление на плечо исчезло, но облегчения я не почувствовала, только тупую, ноющую тревогу.
— Благодарю вас, доктор Моррис. Эбот проводит вас. — Колин кивнул в сторону двери, где, очевидно, ждал дворецкий. — Дорогая, прости, дела не ждут.
Дверь закрылась с мягким щелчком, и только тогда я выдохнула и повернулась к доктору.
Пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой стоял у окна, делая вид, что рассматривает что-то за стеклом, но я видела его отражение и внимательный, цепкий взгляд серых глаз.
— Доктор Моррис, — еле слышно проговорила я, — расскажите мне все без прикрас. Насколько все серьезно?
— Рана на затылке выглядит внушительно, но не опасна, — произнес он. — Я наложил повязку, заживет без следа. Синяки на руках и плечах уже желтеют — это хороший знак. Однако перелом требует времени и терпения.
— Доктор… — Я собралась с духом, прежде чем продолжить. Если все это реальность (а с каждой минутой я все меньше верила в галлюцинацию), мне нужны доказательства, что-то осязаемое и официальное. — Я хочу, чтобы вы составили документ с перечнем всех моих травм. Подробный и со всеми деталями.
Его брови дрогнули, едва заметно, но я уловила это движение. Долгая пауза повисла между нами, наполненная лишь тиканьем напольных часов в углу комнаты.
— Вы уверены, миледи?
— Абсолютно!
Еще мгновение он пристально смотрел на меня, а потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Я подготовлю все необходимые бумаги к завтрашнему визиту, а сейчас позвольте закончить процедуры.
Следующий час растянулся и одновременно промелькнул незаметно. Я наблюдала за его действиями с отстраненным любопытством исследователя, попавшего в живой музей. Полотняные бинты, пахнущие чем-то травяным и чистым, мазь с резким запахом (Камфара? Полынь?), которую он осторожно наносил на ушибы, деревянные шины, гладко отполированные от частого использования, обернутые мягкой тканью, прежде чем лечь по обе стороны моей голени, — все было таким настоящим: теплые пальцы врача, прохлада металлических ножниц, которыми он подрезал бинт, легкое жжение, когда он обработал рану на затылке. Если это галлюцинация, то мое подсознание превзошло само себя в проработке деталей.
— Вот и все, миледи. — Доктор Моррис выпрямился, убирая инструменты в потертый кожаный саквояж. — До завтра. Постарайтесь больше отдыхать. И... — Он помедлил у двери, обернувшись. — Если вам что-нибудь понадобится, пошлите за мной тотчас. В любое время дня и ночи.
— Благодарю вас, доктор.
Дверь закрылась, и я осталась одна. За окном сгущались сумерки, и слуга (я слышала его шаги) бесшумно вошел, чтобы зажечь свечи, а потом так же бесшумно исчез. Теплый свет заплясал по стенам, отбрасывая длинные тени.
Катрин Сандерс. 1801 год. Англия.
Я закрыла глаза, пытаясь снова нащупать хоть что-то из своей настоящей жизни. Кем я была? Где жила? Как попала сюда? Но память ускользала, оставалось лишь смутное, упрямое ощущение: я была кем-то другим и жила в другом времени.
Зато воспоминания Катрин стояли перед глазами предельно четко, словно я и правда прожила каждый из этих дней. Вкус миндального торта на свадьбе, слишком сладкий, почти приторный. Запах фиалковых духов маменьки, когда она обнимала меня в последний раз перед отъездом в дом мужа. Тупая, изматывающая боль от сломанного ребра, того, что «лечили» дома, чтобы не вызывать подозрений и холодный ужас при звуке шагов Колина в коридоре, приближающихся к спальне.
Может быть, я и правда сошла с ума? Может, Катрин ударилась головой так сильно, что ее разум... сломался, и теперь она выдумывает воспоминания о какой-то другой жизни, другом времени, чтобы сбежать от невыносимой реальности?
Эта мысль была почти утешительной. Почти.
Я уже начала погружаться в беспокойную дрему, когда в дверь постучали. Стук был нетерпеливым, и я не успела ответить, как створка распахнулась, впуская вихрь изумрудного шелка и аромата розовой воды.
— Кэти! Бедняжка моя!
