Надежда Соколова "Хозяйка Покинутых земель"

В книге говорилось, что сюда ссылали. Ссылали не поодиночке – партиями, обозами, кораблями через реку Серен. За сотни лет здесь должно было скопиться множество существ. Люди, орки, может быть, эльфы или гномы, которые не смогли пробиться обратно на Большую землю, к Имперской Страже, к спасительным менгирам и башням. Они прячутся. В лесах, в пещерах, в развалинах старых поселений, которых здесь, должно быть, немало. Они охотятся на ту дичь, что еще водится в этих краях. Собирают коренья, грибы, ягоды. Борются с нечистью – каждый день, каждую ночь, как и мы. И борются друг с другом – за еду, за тепло, за право дожить до следующего рассвета.

Я представила их. Сгорбленные фигуры у костров в глубине пещер. Блестящие от голода глаза в темноте. Оружие, выкованное из обломков, наточенное на камнях. Страх и злоба, переплетенные в тугой узел. И надежда – та самая, что умирает последней, теплящаяся где-то в самом уголке души, несмотря ни на что.

Мы не одни в Покинутых землях. Эта мысль пугала. И в то же время в ней было что-то странно утешительное. Мы – не единственные, кто борется. Не единственные, кто смотрит в темноту и видит в ней отражение своих страхов. Где-то там, за стеной деревьев, может быть, такие же, как мы, просыпаются по утрам, считают запасы и прислушиваются к вою за окном.

Или, может быть, там те, от кого лучше держаться подальше. Те, для кого выживание превратилось в охоту не только на зверей, но и на таких же, как мы.

Я представила, как где-то там, за этим частоколом мрачных стволов, за гнилыми болотами и буреломом, теплятся крошечные огоньки других очагов. Крошечные, дрожащие точки света в бескрайнем море тьмы. Другие дома – может быть, такие же ветхие, как наш, а может, просто землянки, вырытые в склонах оврагов, или пещеры, куда не пробирается ветер. Другие рты, которые жуют скудную похлебку, другие руки, которые тянутся к огню. Другие судьбы, сплетенные из страха, надежды и отчаянной решимости дожить до утра.

Может быть, они такие же, как мы. Перебиваются с хлеба на воду – вернее, с репы на воду, потому что хлеба мы не видели уже недели две. Считают дни до весны, загибая пальцы и с ужасом понимая, что зима только начинается. И боятся каждого шороха за стеной, каждого скрипа половицы, каждого порыва ветра, в котором мерещится чужое дыхание.

А может, среди них есть сильные. Те, кто знает эти леса как свои пять пальцев – каждый овраг, каждую тропу, каждую ягодную поляну, где еще можно собрать что-то съедобное. Те, кто умеет защищаться – не просто отмахиваться факелом от подступившей тени, а по-настоящему драться, ставить ловушки, делать оружие из того, что дает эта скупая, отравленная земля. Те, кто нашел способ договариваться с нечистью или, по крайней мере, обходить ее стороной, зная повадки и привычки каждой твари.

Я представила их лица. Обветренные, обожженные холодом, с глазами, в которых давно погасло все, кроме настороженности. Представила их руки – в мозолях, шрамах, с пальцами, скрюченными от постоянной работы и холода. И представила, как они смотрят на нас, если бы мы встретились. С подозрением? С надеждой? С голодным блеском, в котором читается не только желание поделиться, но и желание отнять?

Хорошо бы узнать. Хорошо бы понять, кто еще тут живет. Не для того, чтобы просить помощи – боже упаси, я не привыкла клянчить, не привыкла унижаться и протягивать руку. За тридцать восемь лет на Земле, в строительной компании, среди смет и договоров, я научилась только одному: рассчитывать на себя. Никто не придет, никто не спасет, никто не поделится последним куском просто так. Но хотя бы для того, чтобы знать. Чтобы не чувствовать себя единственным живым существом на многие мили вокруг. Это одиночество, эта абсолютная, гробовая изоляция давили сильнее, чем страх перед лесом. Страх – он хотя бы понятен, он мобилизует, заставляет быть начеку. А одиночество высасывает силы по капле, каждый день, каждую минуту. Шепчет на ухо: "Ты одна. Вы одни. Никто не придет. Никто даже не узнает, как вы умрете".

Я поежилась. Тулуп на плечах намок, отяжелел, и холод пробирался сквозь овчину, находил щели, забирался под одежду липкими, ледяными пальцами. Ветер усилился. Он гнал по лужам мелкую, неспокойную рябь, заставлял воду вздрагивать и морщиться, как живую. Зашелестел пожухлой, мертвой травой у забора, зашуршал по крыше, завыл в щелях – тоскливо, протяжно, на одной ноте. Где-то вдалеке, со стороны леса, каркнула ворона. Один раз, второй, третий. Звук этот прозвучал зловеще, как предупреждение, как крик часового, заметившего опасность. Я невольно вгляделась в темноту меж стволов, но там было пусто. Только тьма, только ветер, только мое собственное отражение в мутной воде лужи у ног.

Ступать в лес одной? Я представила это так ярко, что внутри все сжалось. Ноги, увязающие в холодной грязи. Ветки, хлещущие по лицу. Тишина, которая сгущается с каждым шагом, и вдруг – треск сучка за спиной. Чей-то взгляд, тяжелый, липкий, от которого холодеет спина и волосы встают дыбом. Безумие. Чистейшее, абсолютное безумие. Даже думать об этом страшно. Там, в чаще, я не проживу и часа. Нечисть, болота, тени, медведь из коры и мха – да что угодно сожрет меня, не подавится. И даже если чудом никто не тронет, я заблужусь в трех соснах, сойду с тропы, провалюсь в трясину или просто сгину в этом бесконечном, одинаковом, враждебном мире.

Но сидеть сложа руки – тоже не выход.

Я представила зиму. Снег по окна, мороз, от которого трескаются камни. Дрова, что тают на глазах, хотя Мартен экономит каждую щепку. Еда, которой осталось на половину зимы, и то впроголодь. А потом – пустота. Пустые полки, пустой желудок, пустые глаза друг друга. И лес, который не уйдет, не исчезнет, не сжалится. Он будет ждать, терпеливо, как умеет только он. Ждать, когда мы ослабнем настолько, что не сможем закрыть дверь. Ждать, когда последняя искра в камине погаснет, и мы останемся в темноте, один на один с тем, что придет на запах теплой крови.

Надо что-то решать. Надо с кем-то говорить.

Я обернулась на дверь, за которой остались Эльза, Лина, Мартен. Дверь была старая, обитая почерневшим железом, с тяжелой кованой ручкой. За ней – тишина, лишь изредка нарушаемая шагами и позвякиванием посуды. Мы почти не знаем друг друга. Мы существуем рядом, в одних стенах, дышим одним воздухом, но не вместе. Каждый сам по себе, каждый со своим страхом, со своей болью, со своим прошлым, о котором никто не говорит. Молчаливая Эльза с ее тяжелыми руками и вечной усталостью в глазах. Притихшая Лина, которая смотрит так, будто видит меня насквозь. Угрюмый Мартен, который спит в конюшне, с лошадьми, и приходит в дом только поесть, да и то не всегда.

А может, именно сейчас пришло время это изменить. Время спросить их, что они знают об этих землях. Время перестать быть чужими под одной крышей. Время решить, что делать дальше – вместе, сообща, потому что поодиночке здесь не выживает никто.

Я еще раз глубоко вздохнула, вбирая в себя этот сырой, тяжелый воздух – воздух свободы, если это можно назвать свободой. Вдохнула запах гнили, мокрой коры, собственного страха и решимости. Развернулась и шагнула к двери.

В сенях было темно, хоть глаз выколи. После серого, унылого света снаружи, эта темнота казалась абсолютной, плотной, осязаемой. Я постояла мгновение, давая глазам привыкнуть, и уловила знакомые запахи: дерево, старое, рассохшееся, пропахшее дымом за многие годы; зола, остывшая, но все еще горьковатая; сырость, что сочилась сквозь стены и въелась в каждый угол. Где-то скрипнула половица под невидимой ногой – может, просто дом оседал, а может, мне показалось.

Я скинула сапоги. Пальцы ног в мокрых носках моментально заледенели, по коже побежали мурашки. Размотала тулуп – он был тяжелым, мокрым, противным на ощупь, и пах теперь уже не только овчиной, но и тем лесом, той грязью, тем ветром, что гулял снаружи. Повесила его на гвоздь у двери, расправила, чтобы хоть немного просох. С гвоздя тут же закапала вода, застучала по каменному полу редкими, звонкими каплями.

Где-то в глубине дома слышались шаги Эльзы. Тяжелые, мерные, спокойные. Она ходила по кухне, и каждый ее шаг отдавался в половицах глухим, уютным стуком. Позвякивала посуда – она мыла миски после завтрака, хотя воды у нас было в обрез и мыли больше песком да тряпками, чем водой. Но Эльза свято блюла порядок, и посуда у нее всегда была чистой, даже если чистота эта была иллюзорной.

Я пошла на звук.

Коридор, ведущий на кухню, был длинным и темным. Стены здесь когда-то, наверное, белили, но теперь известка облупилась, висела клочьями, обнажая серый камень с темными потеками. Пол под ногами был холодным, каменным, и каждый шаг отдавался в пятки неприятным холодком. Где-то слева была дверь в комнату Лины и Эльзы – приоткрытая, оттуда тянуло тем же дымом и еще каким-то терпким, травяным запахом. Справа – лестница наверх, в мою комнату и в пустующие спальни, куда я боялась заходить.

Глава 6

Я нашла Эльзу на кухне. Она стояла у широкой деревянной столешницы, и свет от очага падал на нее сбоку, выхватывая из полумрака мощные очертания плеч, тяжелую линию спины, коротко стриженный затылок с пробивающейся сединой. Орчиха была сосредоточена – чистила ножом сморщенную репу, счищая тонкую шкурку длинными, ловкими полосками. Движения ее были размеренными, почти медитативными, словно она делала это тысячу раз и будет делать еще столько же. Нож поблескивал в тусклом свете, и каждый взмах оставлял за собой ровную, бледную дорожку очищенной мякоти. Огрызки падали в глиняную миску у ее локтя – тонкие спиральки шкурок, комочки земли, темные пятна подгнивших мест, которые Эльза тщательно вырезала и отбрасывала в другую сторону, на тряпицу.

Лина отсутствовала. Ее не было видно ни на лавке в углу, где она обычно сидела с вязанием, ни у печи. Наверное, ушла застилать постели – старые, продавленные тюфяки, набитые сеном, которые каждое утро надо было взбивать и ровнять. Или штопать белье – бесконечные дыры на простынях, которые Эльза штопать не успевала, а девочку приучала к иголке с малых лет. В очаге тихо потрескивали дрова. Языки пламени лизали почерневшие поленья, и этот звук – тихое, уютное потрескивание – был единственным, что нарушало тяжелую, вязкую тишину кухни.

Я остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку. Дерево было холодным, шершавым, и холод этот проникал даже сквозь толстую шерстяную кофту. Руки сами собой скрестились на груди – то ли от холода, который все еще не отпускал после утреннего выхода, то ли от неуверенности, которая вдруг навалилась тяжелым грузом. Я смотрела на широкую спину Эльзы и не знала, с чего начать. Слишком много вопросов теснилось в голове, слишком много страхов и сомнений.

Эльза не оборачивалась. Она продолжала чистить репу, и нож мерно поскрипывал по плотной кожице. Но я знала – чувствовала кожей, спиной, затылком, – что она давно меня слышала. Орки вообще, кажется, слышат все. Каждый шорох, каждое дыхание, каждый скрип половицы за три комнаты. Ее уши, чуть заметные под короткими волосами, чуть заостренные, чуть крупнее человеческих, улавливали звуки, которых я даже не замечала. И сейчас она слушала меня – мое дыхание, мое сердцебиение, мои мысли, наверное, тоже.

– Эльза, – начала я и сама не узнала свой голос. Хриплый, простуженный после утреннего выхода, после того холодного, сырого воздуха, которым я надышалась на крыльце. Слова прозвучали как-то жалобно, неуверенно, и я откашлялась, прочищая горло. – Можно спросить?

Она коротко кивнула, не прерывая работы. Нож продолжал свой монотонный танец – скрип-скрип, скрип-скрип. Полоски шкурки падали в миску одна за другой, тонкие, почти прозрачные. Я смотрела на них и думала о том, сколько же репы она перечистила за эти пять или шесть лет. Тысячи? Десятки тысяч?

Я подошла ближе. Шаг, другой, третий. Половица под ногой предательски скрипнула, и звук этот показался оглушительным в тишине кухни. Я присела на край лавки у стола – дерево жалобно скрипнуло подо мной, и я на миг замерла, боясь, что лавка развалится. Но она выдержала, старая, рассохшаяся, но крепкая, как и все в этом доме.

Вблизи Эльза казалась еще массивнее. Сидя, я видела ее профиль – тяжелую линию челюсти, широкий, чуть приплюснутый нос, глубокие морщины у губ и глаз, которые прорезала не столько старость, сколько постоянное напряжение и недосып. Широкая спина, мощные плечи, обтянутые грубой домотканой рубахой, когда-то серой, а теперь выцветшей до неопределимого цвета. Коротко стриженные волосы цвета старой меди, с густой проседью у висков – седина здесь, в Покинутых землях, появлялась быстро, я уже заметила. Руки, лежащие на столешнице, были узловатыми, с крупными суставами, испещренными шрамами – старыми, белыми, и свежими, розоватыми. Рабочие руки. Руки, которые держали не только нож, но и топор, и лопату, и, наверное, оружие.

Я поймала себя на мысли, что почти ничего о ней не знаю. Совсем ничего. Сколько ей лет? Тридцать? Сорок? Пятьдесят? У орков возраст определять сложно – они стареют иначе, медленнее людей, но седина на висках говорила о многом. Где она жила раньше? В каком городе, в какой стране, в каком мире? Была ли у нее семья, кроме Лины? Муж, другие дети, родители? Как она попала сюда? За что? Или просто оказалась не в то время не в том месте?

– Ты давно в Покинутых землях? – спросила я вместо того, что действительно хотела узнать. Слишком личные вопросы задавать сразу было нельзя. Разговор надо было начинать осторожно, ощупывая почву, как ощупывают незнакомую тропу в темноте.

Эльза помолчала. Дочистила репу – последнюю в миске – отложила ее в сторону, на деревянное блюдо, где уже лежала горка очищенных корнеплодов, бледных, влажных, пахнущих землей и сыростью. Взяла следующую – такую же сморщенную, с темными пятнами, некрасивую, но съедобную. Нож снова заскрипел по кожице.

– Пять лет, – ответила она глухо, не поворачивая головы. Голос ее звучал низко, с хрипотцой, как у человека, который мало говорит и много молчит. – Или шесть. Я сбилась со счета после третьей зимы. Они здесь все одинаковые.

Я представила эти зимы. Бесконечные, темные, холодные. Снег по окна, ветер, воющий в щелях, и ты сидишь в норе, в землянке, в пещере, и считаешь дни, чтобы не сойти с ума. А потом перестаешь считать, потому что это уже не имеет значения.

– И все это время ты здесь? В этом доме? – спросила я, обводя рукой кухню, этот островок относительного тепла и безопасности.

– Нет. – Эльза коротко дернула плечом, и в этом движении было что-то неуловимо дикое, звериное. – Сначала жила в лесу. В землянке у старого карьера. Там, где раньше камень добывали, за северным болотом. Выкопала нору в склоне, укрепила корнями и жердями, сверху дерном заложила. Там было сыро, вода сочилась по стенам, но безопасно. Нечисть в карьер редко заходит – места пустые, холодные, им там не нравится.

Я поежилась, представив эту нору. Сырую, темную, пахнущую землей и плесенью. Холод, проникающий сквозь дерн и жерди. И Эльзу, сидящую там в темноте с маленькой Линой, прижимающую дочь к себе, чтобы согреть.

– Потом нашла это место. – Орчиха кивнула куда-то вверх, в потолок, за которым были комнаты, коридоры, залы. – Оно пустовало уже лет десять. С тех пор как прошлые хозяева… ушли.

– Ушли? – переспросила я, хотя догадывалась, что значит это слово. Сердце на миг сжалось, и в груди стало холодно, несмотря на тепло очага.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=73542753&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.