– Я к вам еще вернусь, мои хорошие. Здесь вами резать нечего.
И кошусь на курочку. Ничего-ничего, я еще до нее дойду. Я ее спасу! Покажу этому оборотню, как хорошие продукты переводить.
По коже все еще идут мурашки от голоса Александра, а я уже достаю сковороду-гриль.
– Чугунная! – восхищаюсь я, помогая себе второй рукой удержать ее в воздухе, а не уронить.
Я тоже считаю, что лучше чугуна для гриль-сковороды еще не придумали. Ни литой алюминий, ни нержавеющая сталь ни в какое сравнение не идут, по моему скромному мнению. И мнению шефа Исвиса Ралли, чьи кулинарные ролики я засмотрела до дыр.
Я примеряю сковороду к индукционной плите и закрываю глаза, представляя себя на кухне одного из самых именитых ресторанов мира с тремя звездами.
У них там тоже индукционные плиты.
Кладу мясные стейки на деревянную доску. Взгляд задерживается на узоре – белые жирные прожилки так тонко вплетены в насыщенно-красную мякоть, что кажутся морозными узорами на стекле. Мраморность. Признак качества, нежности и того самого сока, который не должен покинуть мясо.
Я не буду мыть мясо – это вымыло бы из него весь вкус и аромат. Вместо этого ищу глазами бумажное полотенце. Где-то я его видела…
А, вот тут, слева от холодильника, на держателе. Отрываю несколько листов и промакиваю ими мясо, впитывая лишнюю влагу. После этого поверхность стейка становится матовой, бархатистой на вид.
М-м-м, это уже выглядит вкусно!
А где тут у нас соль?
Как жалко, что она обычная, мелкая, а не грубого помола. Зато есть мельница с черным перцем, а это уже полдела. Не спеша, почти медитативно я щедро посыпаю мясо со всех сторон, втирая специи мягким нажатием пальцев.
Это не просто готовка, не просто обсыпка – это особый ритуал. Словно чувствуя мелкие частички соли и перца пальцами, я общаюсь с мясом, отдавая дань его прекраснейшеству и обещая вложить душу в готовку.
А пока стейки прогреваются до комнатной температуры хотя бы чуть-чуть, я перемещаюсь к чугунной сковороде. Ставлю ее на максимальную степень нагрева и плескаю туда оливковое масло. Оно густое и ошеломительно пахнет травой и солнцем.
Я включаю вытяжку, и она сначала шумит возмущенно и громко, словно просыпаясь от долгого сна, а потом переходит на равномерный рокот.
Пока сковорода раскаляется, ищу чеснок. Ну же, где ты? Александр, не подведи! Понимаю, что тимьяна и розмарина мне здесь не видать, но чесночок-то быть обязан.
И я нахожу головку в холодильнике в боковой полке. Вот дает! Нашел где спрятать.
Беру четыре зубчика, режу их вдоль и откладываю в сторону. А когда масло начинает слегка дымиться и шипеть, я щипцами выкладываю стейки на раскаленную поверхность.
Яростный и громкий звук шипения мяса заполняет кухню, но для меня это лучшая музыка на свете. Любимая симфония, от которой я на секунду прикрываю глаза, чтобы услышать каждую нотку.
Слышу, как злое шипение сменяется веселым потрескиванием, и, улыбаясь, открываю глаза. Приветствую корочку, что рождается в этот миг.
Столб ароматного пара поднимается к вытяжке, и я с наслаждением втягиваю его в себя.
Я не двигаю и не прижимаю мясо. Идеальные две с половиной минуты, засеченные на кухонных часах на стене, – и я привычным и ловким движением переворачиваю каждый стейк.
Вторая сторона встречается с разогретым чугуном с таким же громким и одобрительным шипением. Еще две с половиной минуты чистого наслаждения процессом, запахом, звуками.
А потом убавляю огонь. В сковороду отправляется небольшой кусок сливочного масла. Я обожаю этот момент, когда оно пенится, топится и меняет свой цвет на ореховый.
Самое время чесноку присоединиться к нашей кулинарной феерии. И тут же масло приветственно шипит чесноку, а воздух наполняется смолистой чесночной симфонией.
Я беру сковороду за ручку, наклоняю ее так, чтобы собрать масло у края. Ложкой поливаю жидким золотом каждый стейк. Кипящее масло, попадая на мясо, проникает в каждую пору, насыщая волокна ароматом чеснока.
Это мой любовный штрих, финал, последняя нота.
Выключаю плиту.
Я не нахожу здесь кулинарной бумаги и использую решетку из духовки, а под нее подставляю другую деревянную доску, чтобы дать мясу «отдохнуть».
Это самый важный этап – когда напрягшиеся от жара волокна мяса расслабляются и соки, ушедшие в центр, равномерно распределяются по всему стейку.
Прервать этот покой значило бы получить на тарелке сухую подошву, а не сочный стейк.
Я стою и смотрю на свое творение. На идеальную грубую корочку, из-под которой проступает розовый сочный срез. Воздух густой и вкусный, пахнущий жареным мясом, чесноком и… домом. Таким домом, которого у меня никогда не было.
Даже в аду можно найти кусочек рая, если он пахнет правильно приготовленным стейком.
Я вижу свое улыбающееся отражение в окне, а потом вижу его – Александра. Он наблюдает за мной.
Глава 19
Отражение в стекле размытое, но его силуэт я вижу весьма отчетливо. Высокий, мощный, голый.
По крайней мере до пояса точно, а что ниже – прикрывает кухонный остров в отражении. Повернуться и убедиться в степени оголенности совсем не хочется, потому что… Потому что…
Потому что кто знает, что тогда.
Он стоит, сложив руки на груди. Сколько времени он там провел? Видел ли он, как я впала в кулинарный транс? Как шептала ножам комплименты? Как улыбалась шипящему маслу?
Перевожу взгляд на свое растрепанное отражение – распущенные волосы, спортивную одежду на обычной фигуре. По сравнению с ним я весьма посредственная, уже не говоря о том, что ни в кого не перекидываюсь на досуге.
Я резко оборачиваюсь, прижимая к груди щипцы, – а он уже сидит за островом на высоком стуле. Руки лежат так, словно только и ждут, чтобы между ними поставили тарелку.
Его взгляд прикован к стейкам на решетке, и я застаю момент, когда его горло срабатывает в нервном, голодном сглатывании.
В его глазах нет зверя, как раньше. Но темные круги под ними и впавшие щеки буквально кричат об усталости и физическом истощении. А еще я чувствую его невероятное изумление.
Но тут он дергает головой, морщится.
Воздух на кухне, еще секунду назад наполненный благоуханием идеально приготовленного мяса, снова сгущается. Теперь вокруг витает грозовой запах. Чувствуется дикая, животная сила.
Зверь, до этого приглушенный ароматом стейка, снова здесь.
– Я сказал откр-р-рыть окно! – Александр снова рычит, и я вздрагиваю, словно от удара грома.
– Оно приоткрыто, – говорю, глядя на одну из фрамуг окна.
Я включаю вытяжку на полную мощность, чувствуя себя неловко. Снова пахну?
– Может, у вас на меня аллергия? – спрашиваю я и вижу, как голодный взгляд Александра с мяса переключается на меня.
Голод почему-то не уходит из взгляда. Его глаза то словно загораются, то гаснут. Будто в нем сражаются человек и зверь, которые по очереди побеждают.
– Аллергия? – хмыкает Александр.
Я кладу щипцы на разделочный стол, поднимаю руку к окну и распахиваю его на всю. Воздух, свежий и влажный, врывается на кухню, смешиваясь с дымчатым дыханием стейков и грозовым шлейфом обстановки.
Александр дышит глубже, чаще, но напряжение так и не уходит из напряженных плеч.
Тогда я открываю шкафчик с посудой, быстро окидываю ровный строй огромных тарелок, которые впору называть блюдами, и достаю одну из них. Красивый рисунок на краю, изображающий горы в китайском стиле, выглядит изящно и минималистично. У него есть вкус!
– Мясо должно отдохнуть еще три минуты. Нет, уже две. – Профессионала из меня, похоже, не вырычать ни одному оборотню.
– Тогда я съем тебя. – Александр смотрит так, словно правда съест.
Что ж, аргумент, с которым трудно спорить.
Я кладу все пять стейков на тарелку и ставлю у него перед носом. Александр поднимает на меня цепкий взгляд, от которого я становлюсь словно неподвижной.
– А ты?
– Я?
– Есть не будешь?
Какое тут есть? Кусок в горло не полезет!
– Я не голодная.
Мой живот неожиданно урчит, Александр на него красноречиво смотрит:
– Не голодная, значит? Бери тарелку и садись напротив.
Он говорит это таким тоном, что не хочется спорить.
Я беру еще одну такую же огромную тарелку и две вилки с двумя небольшими ножами. Они, кстати, красивые, из одного набора, что видно по рельефу на ручке.
Всегда о таких мечтала.
Сажусь напротив на высокий стул, оказавшись по другую сторону острова. Жаль, что он не такой большой, чтобы Александр до меня не достал. Но он легко перекладывает мне два стейка из пяти.
– Мне одного достаточно.
– Ешь, – голосом, не терпящим возражений, говорит он.
Я передаю ему вилку, но не из рук в руки, а кладу перед его тарелкой. Сама раскладываю нож и вилку по сторонам от своей тарелки и замираю.
Александр тут же начинает есть. Он не пользуется ножом – просто накалывает мясо на вилку и откусывает о-го-го какой кусок. Жует быстро, активно работая челюстями, и снова откусывает.
Он расправляется с одним стейком в три укуса, берется за второй. И тот тоже стремительно исчезает в его рту. Третий улетает следом.
От него действительно веет какой-то дикостью. А вот с приемом еды тяжесть движений у него проходит. Они становятся плавнее, словно напряжение медленно уходит из мышц.
Я пододвигаю ему свою тарелку.
– Ты чего не ешь? – Он словно только замечает, что я не притронулась к еде.
– Жду положенные две минуты. Мясу нужно отдохнуть. – Я подцепляю вилкой один из своих стейков и кладу в его тарелку. – Мне одного хватит.
– Очень вкусно. Спасибо. – Александр колеблется, но все же берет четвертый стейк и уплетает его за десять секунд.
– Волчий аппетит, – шепчу пораженно и хочу отправить ему в тарелку пятый кусок, но он ловит мою руку своей.
Обхватывает мои пальцы, и я замираю. Четко понимаю, что сейчас прямо на меня смотрит зверь.
Глава 20
Его пальцы обжигают кожу, словно раскаленный металл. Взгляд, в котором секунду назад читалась человеческая усталость, снова становится диким, неистовым. Голубые глаза горят не солнцами, а полярным сиянием – холодным, гипнотизирующим и бесконечно опасным.
Я замираю, боясь пошевелиться. Вилка в моей руке кажется смехотворно хрупкой и бесполезной как возможное оружие против оборотня.
– Не надо, – шепчу я, хотя сама не понимаю, чего именно «не надо».
Чтобы он отпустил? Чтобы не отпускал? Чтобы не смотрел на меня так, словно видит насквозь и одновременно ничего не понимает?
– Почему? – Его голос низкий, почти беззвучный, но он вибрирует в воздухе, отзываясь где-то в глубине моего существа. – Ты отдала мне свою еду. Почему?
Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Инстинкты говорят быть настороже и следить за малейшим вздохом, жестом, мимикой.
– Ты был голоден, я это видела. А я привыкла…
«Привыкла отдавать», – звучит у меня в голове голосом матери. Привыкла, что мои желания неважны. Что я должна заслуживать каждый кусок работой.
Вслух ничего из этого я не говорю.
Пальцы Александра слегка разжимаются, но не отпускают полностью. Большим пальцем он проводит по моим костяшкам, и по спине проходит волна мурашек.
Это нежный, почти исследующий жест так контрастирует с его свирепым видом.
– Привыкла? – повторяет он за мной, и в его голосе звучит какая-то странная нота – не то понимание, не то презрение. – Ты готовишь так, словно вкладываешь в еду душу, а потом отдаешь ее первому встречному голодному зверю. Глупо.
– По-моему, глупо недокормить голодного оборотня, который меня похитил.
Уголок его губ дергается. Это почти что улыбка. Почти.
– Ты не боишься меня. – Это не вопрос с его стороны, а констатация факта.
И Александр прав – в этот конкретный момент дикий, непредсказуемый страх отступил, сменившись чем-то другим. Острым, щекочущим нервы любопытством. И той самой предательской тягой, которую вызывает его запах.
