– Ладно, мистер оборотень, – выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло от напряжения, – что дальше?
В ответ он молча, с невероятной грацией для такого крупного тела переворачивается на спину и раскидывает руки – те самые, что только что были лапами с когтями, – в стороны, обнажая еще более мощные мышцы груди. Черты его лица, резкие и властные, кажутся на подушке еще более выразительными.
И тут я чувствую запах, снова. Он плывет от Александра волнами, пьянит и дразнит аппетит, словно только что приготовленная лазанья.
Тот самый запах свежести и опасности – леса после грозы. Он окутывает меня, пробуждает предвкушение удовольствия, которого и быть-то не может.
Этот аромат бьет прямиком в мозг, вызывая глупое, иррациональное чувство дежавю. Словно я знала его всегда. Словно он пахнет домом. Таким, каким он должен быть: не тесной квартирой с вечно голодными братьями и сестрами, а чем-то большим, надежным, диким и безопасным одновременно.
Это похоже на вкус из детства, который навсегда закрепляется в мозгу с чем-то позитивным. Как макароны с сахаром. Как звук шуршащих в руках родителей купюр, означающих зарплату и леденец на палочке для каждого из детей.
Вопреки здравому смыслу, мое тело откликается волной мурашек. Предательское тепло разливается внизу живота.
«Он же монстр! Он только что был волком! Он похитил тебя!» – кричит внутренний голос.
«Но он спас от Никиты. И не тронул, когда мог», – шепчет другой, тихий и непрошеный.
«Он шмякнул тебя об асфальт!»
«Там расстояние-то было с палец!»
Я встряхиваю головой, сбрасывая наваждение, прекращая этот сумасшедший внутренний диалог.
Я словно под действием чего-то иррационального, но очень сильного. И только когда я с силой прикусываю нижнюю губу и чувствую боль, она возвращает мне ясность сознания.
Бежать!
Прямо сейчас. Пока он не открыл глаза. Пока этот дурман не затянул меня окончательно.
– Есть, – хрипло издает Александр.
То ли просьба, то ли приказ – непонятно.
Я ожидала от него чего угодно, но только не просьбы его покормить.
Глава 16
Меня словно отбрасывает резким толчком в прошлое, в прокуренную кухню нашего хрущевского детства. В замочной скважине с сухим скрежетом проворачивается ключ, и по глухому уверенному хлопку двери я безошибочно узнаю – с завода пришел отец. Воздух сразу наполняется запахом машинного масла, металлической стружки и усталости.
– Есть! – гремит голос бати с порога. – Голоден как зверь, быка бы съел.
Мама приходила со смены после десяти вечера, поэтому дома были только мы с братьями и сестрами. Ну и, конечно, приготовленный мной ужин.
Младшие тут же начинали накрывать папе на стол, а я – накладывать в тарелку второе. Что-то сытное, недорогое, но приготовленное с душой.
Мы все уже поели, но все равно составляли компанию папе – он так любил. Говорил, что хочет посидеть с детьми, но для нас это было целое испытание.
Все потому, что он сначала молча с аппетитом ел, набросившись на еду, громко чавкая и задумчиво хрустя хлебной корочкой. Потом с противным скрипом ножек по старому паркету отодвигал табурет, внимательно смотрел каждому в глаза и говорил: «А теперь по старшинству рассказывайте о своих успехах».
Я ненавидела этот момент. Это томительное ожидание, пока мы перейдем к последней в очереди – ко мне.
Отец всегда подчеркивал недостатки. Если я получала в школе пять пятерок и одну тройку, он десять минут отчитывал меня за эту тройку, слюнявя палец, перелистывая дневник и ворча, что мне светит только карьера дворника.
Брр! До сих пор мурашки по коже бегут от этих воспоминаний.
И сейчас это хриплое «есть» прозвучало для моего слуха точь-в-точь как тот зов из прошлого – «иди и накрывай на стол». Оно вызвало во мне тот же самый, выдрессированный годами рефлекс – броситься выполнять. И тот же самый, выстраданный потом и слезами протест.
Я уехала оттуда, убежала прочь. И последнее, чего я ожидаю от дикого полуголого оборотня, едва прикрытого в пикантных местах рубашкой, – это что он захочет, чтобы я его накормила.
Еще секунду назад я металась между ужасом и странным предательским влечением, а сейчас застываю в полном ступоре.
Особенно смущает то, что он не открывает глаз, а его грудь, до этого ходившая ходуном, поднимается равномернее и медленнее. Кулаки так плотно сжаты, что вены все вздулись. Тени усталости кругами залегли под глазами. Я помню у себя такие же, когда училась и разрывалась между делами по дому, парами и уроками младших.
Меня колет непрошеный острый укол жалости.
Александр выглядит измотанным, обессиленным до предела и от этого чуть менее опасным. Я даже не отваживаюсь переспросить про эту странную команду «есть», почувствовав в ней какой-то звериный голод, потребность.
– Холодильник. Мясо, – хрипит он, не открывая глаз.
В его голосе звучит тяжелая животная усталость.
Он просит принести поесть? Это я могу, не такая я уж жестокая. Несложно дойти до холодильника и…
Стоп. А оборотни едят сырое или приготовленное мясо?
Я нервно смеюсь, потому что никогда не думала, что в своей жизни всерьез задамся таким вопросом. У меня до сих пор шарики за ролики от увиденного как заехали, так не вернутся на место.
Сейчас кину ему мясо и убегу. Или лучше не кидать, а, пока он без сил, уйти?
Мой взгляд мечется от двери до Александра и обратно. Я очень стараюсь не смотреть на его кубики, но не особо выходит. Развит он физически просто фантастически. Никита рядом с ним даже не стоял.
Но Никита никогда не вызывал во мне таких ярких и противоречивых чувств. И он не был оборотнем.
Я отступаю спиной к двери, не сводя взгляда с Александра, словно он в любой момент может на меня наброситься. А когда прохожу в дверной проем, резко разворачиваюсь и иду на выход, мимо кухни.
Взгляд цепляется за холодильник, и я замедляюсь, а потом и вовсе останавливаюсь. Может, кинуть в него куском мяса и дело с концом?
Он же спас меня от Никиты.
Но он же похитил.
Я что, повар для альфы-оборотня? Нет же! Хотя я неплохо реагирую на экстремальные условия и быстро беру себя в руки, я возмущена.
Буквально на цыпочках пробираюсь к выходу, когда слышу низкий, утробный раскатистый рык из спальни. Я замираю.
Он непредсказуемый и опасный, а еще очень голодный. А папа всегда говорит, что голодный мужик хуже волка. А тут целый оборотень.
Что же делать?
Убегу!
Но я почему-то иду к холодильнику, открываю верхнюю дверцу и замираю.
Боги, сколько же здесь отменного мяса!
Мои профессиональные поварские глаза за секунду оценивают содержимое: идеальные стейки из мраморной говядины, сочная свиная вырезка нежно-розового цвета, пухлые куриные окорочка с деревенской желтой кожей. От всего этого веет сладковатым запахом свежей крови, холодца и чуть уловимым ароматом дорогой выдержки.
Ух! Приготовить это правильно и съесть – предел моих гастрономических мечтаний.
И это действительность холодильника оборотня-альфы. Здесь только лучшие кусочки охлажденного мяса, три десятка яиц и лоток малины.
Малина? О, и квас.
Вот это вкусы у оборотней.
И что из этого ему дать? Вряд ли малинку под руку. Возьму курицу!
Я беру домашнюю худенькую (вангую – очень вкусную) курочку и несу в спальню. Колеблюсь всего секунду, прежде чем кинуть ее в Александра с криком:
– Лови!
Охлажденная курочка летит по дуге и с глухим звуком шлепается ему прямо на грудь.
Глава 17
Курочка лежит на его мощной груди, белая и беззащитная на фоне загорелой кожи. Проходит секунда, другая. Александр не двигается, но желваки на его лице ходят ходуном.
А потом он медленно открывает глаза и смотрит сначала на курицу, затем на меня.
Ой!
– А вы не сырое едите?
Александр медленно прикрывает глаза и держит их закрытыми несколько томительных секунд.
И тут его рука бросается к бывшей пернатой. Пальцы, еще секунду назад казавшиеся просто сильными, сжимают тушку с такой мощью, что хруст ломающихся косточек звучит в тишине комнаты оглушительно громко.
Его челюсти плотно смыкаются, а потом он открывает глаза и смотрит на меня.
Ледяным голосом, чеканя слова, спрашивает:
– Это. Что?
– К-курица, – на всякий случай поясняю я, отступая на шаг.
Ведь хотела бежать, что ж пожалела-то? Похоже, я совершила ошибку.
– Не едите, да? Говядинку предпочитаете? – бормочу, отступая.
Александр швыряет курицу через всю комнату. Она с глухим стуком ударяется о стену и бесформенной массой сползает на пол, оставляя жирный след.
Я невольно сглатываю. Мой профессиональный поварский дух оскорблен до глубины души. Это же была замечательная, свежайшая птица!
Но инстинкт самосохранения кричит, что сейчас не время спорить о порче прекраснейших продуктов.
– Я… я не знаю, что… ест эм… ваш вид! Сырое? Приготовленное? Живое?
Александр привстает на кровати медленно, с какой-то усталой звериной грацией. Рубашка едва прикрывает интимное место. Он голый, опасный и абсолютно не стесняется наготы.
– Мой вид? – Он косо усмехается, кулаки сминают покрывало на кровати. – Ты идеально играешь свою роль, отдаю тебе должное. Ни одной фальшивой ноты. Испуг, неведение, этот взгляд жертвы. Браво.
– Я не играю!
Он смотрит так, что вижу – не верит. Просто у него сейчас реально нет сил спорить. Его хватает на одно:
– Раз повар – накорми. Конечно, если вообще умеешь готовить мясо.
Это звучит как вызов и задевает все мои кнопочки!
– Я тебя удивлю. Из хороших продуктов несложно готовить.
Он замирает, изучая мое лицо. Его взгляд скользит по моему лицу, и в его глазах мелькает что-то сложное, почти человеческое.
Не жалость. Нет. Скорее любопытство. Как у ученого, наблюдающего за интересной реакцией в пробирке.
– И открой окна, – морщит он нос, откидываясь на кровать и закрывая глаза, словно потратил последние силы.
– Снова воняю? – Я фыркаю и складываю руки на груди. – Вот и нюхайте, если хотите, чтобы я готовила. В конце концов, у вас тут полно людей, точнее нелюдей. Кто-нибудь да накормит.
– Они не должны видеть меня в таком виде. – Он смотрит на меня из-под ресниц.
А я, значит, могу его таким видеть? Как же сказ о вонючке-лгунье? Передумал или я чего-то не понимаю?
– Я приготовлю и поеду домой, – ставлю его в известность заранее.
Александр молчит.
– Принимаю молчание за согласие. – Я пожимаю плечами и скашиваю взгляд в сторону курицы.
Привычка убирать за младшими так и толкает подобрать курицу с пола. Голодное детство так и шепчет, что прекрасную курицу еще можно спасти. И я не выдерживаю – срываюсь, хватаю курицу и несу на кухню.
