Первая тишина. Том 1
Валерий Гуров
Сначала люди начали шептать: тише. А потом убивать за любой звук. Никто не понял, что произошло. Привычный мир рухнул за считаные часы. Так началась Первая тишина.
Сергей Логинов попал в 2026 год из 1999-го прямо в первый день катастрофы. Вокруг хаос, кровь и обезумевшие люди, а в полицейских базах он числится мертвецом. Только Первая тишина его не берёт.
Теперь Сергею нужно выжить, спасти тех, кто ещё держится, и найти того, кто запустил катастрофу. Потому что Первая тишина не случайность. И тот, кто её запустил, опаснее молчунов.
Валерий Гуров
Первая тишина. Том 1
Глава 1
Девятнадцать минут и две секунды…
Расчёт в голове сложился мгновенно. Ходьба была быстрая, пусть мы и петляли вокруг дождевых луж. А значит, мы делали не меньше ста двадцати шагов в минуту.
Это порядка двух километров пройденной дистанции при средней длине шага с моим ростом…
Для понимания — столько мы шли до военного аэродрома в Батайнице, и вовсе не потому, что ближе не было дороги. Всё-таки аэродром не тайга.
Когда тебя высаживают «чуть в стороне» в делах такого уровня — значит, так нужно. Вопрос — кому?
Вывод был неутешительный и наталкивал на нехорошие мысли. Времени и расстояния было достаточно для перехвата, если знаешь точку вылета. Косвенно к выводу подталкивал чёрный дым, застилающий горизонт.
Но «пугать» своих спутников выводами я не спешил. Чёрт его знает, что сидело в голове у Миши, который шёл, даже не обходя лужи. Или у Сани, который то и дело смотрел на небо, где оставались следы от полётов натовских самолётов.
Но узнать было бы не лишним, а для этого следовало натолкнуть их на мысль. Потому, когда Макс стянул с головы чёрную шапку, я гулко выдохнул, переключая на себя внимание.
— Фух… Чего нас так далеко высадили? — поинтересовался я, поправив автомат на плече.
Ответа не последовало.
Но и мы наконец подошли к самолёту.
Ил-76 стоял в стороне. Чёрт его знает, как положено на военном аэродроме, но по логике «гражданки» отдельно ставят либо самое ценное, либо… ненужное. Истребители югославских ВВС при этом кучковались в сторонке.
Я смотрел на периметр. Слишком мало суеты для аэродрома под бомбёжкой. Но рампа уже была опущена, и ящик тянули внутрь. От взгляда не ушла реакция Миши: без него погрузку начинать не должны были, но начали.
Значит, ребятки торопились, хотя лётчик не выглядел напряжённым.
Я не первый раз шёл с этими парнями. И не на показ. Каждый из них уже вытаскивал операцию из дерьма, где другие бы списали всё в потери. Им я доверял. Почти так же, как собственному расчёту. А это для меня многое значило.
Миша первым подошёл к нему, чтобы показать документы на сопровождение особого груза, и, быстро отстрелявшись, отправился контролировать погрузку. Следующим подошёл наш белорус.
— Вы? Корзун? — спросил его один из членов экипажа, всматриваясь в документы.
Я не расслышал, что ответил Саня, — в процессе погрузки установки в грузовой отсек зазвенели стропы. Товарищи на погрузке всё же не разделяли невозмутимости летуна и торопились.
Пока грузили, Саня закончил общаться с проверяющим, и я сунул тому свои документы. Тот начал сверять мою физиономию с фотографией в пропуске, а я перевёл взгляд на горизонт, где со стороны Белграда тянуло дымом.
Бомбили нещадно, и, как всегда, когда дело касалось «дяди Сэма», никто не мог объяснить толком, какого чёрта Штатам вообще надо на другой половине земного шара.
Впрочем, объяснять ничего не требовалось — всё зло в мире из-за денег и женщин. А как я слышал, многие в звездатой армии к женщинам относились прохладно.
— Проходите, — проверяющий вернул мне документы.
Я не спешил подниматься на борт, приметив, как в небе пролетел американский ДРЛО. Фактически всё, что поднимается в воздух, фиксируется заранее. И если наш борт поднимается, значит, его либо допустили, либо уже отметили как цель.
Впрочем, сам факт, что мы везём это сейчас, в этих условиях, означал, что наши уверены, что окно ещё есть. А если окна нет… значит, груз не должен долететь.
Макс уже о чём-то разговаривал с летуном, а я перевёл взгляд на серый кожух ящика. Замки на нём были самые простые. На таком обычно не экономят на мелочах… значит, настоящая защита не в замках. Штуковина, лежащая внутри, заставляла испытывать гордость за страну. Дуся, блин, как ласково называл её Миша.
Зайдя внутрь, я устроился на откидном сиденье вдоль борта. Командир сказал, что запускаемся через двадцать минут.
Время было — Макс возился с ящиком, обмениваясь полушутливыми репликами, а я крепко задумался.
Двадцать минут? Совпадение? Возможно. Но когда сирена завыла раньше, чем истекло заявленное время, я отметил это как точку пересечения графиков. Нашего — и чужого.
Второй пилот, кстати, всё такой же уверенный, выглянул из двери, ведущей к кабине…
— Парни! Быстро по местам! Взлетаем! Держитесь крепче, будем прорываться.
Воздушная тревога, братцы! Такие вот дела…
Рампа закрывалась, двигатели запускались по очереди. Ил оживал тяжело, уверенно. Внутри стало глуше, будто отрезали внешний мир. Но для меня внешний мир никуда не делся.
Сирена выла. Сербы сорвались в укрытия. Это нормальная реакция. Ненормально было другое — удар по складам ГСМ пришёлся почти синхронно с подготовкой к нашему взлёту. Слишком точное совпадение для случайности.
— Вот, суки! Снова накрывают, — крикнул Миша.
Мы начали рулить. Дым накрывал аэродром… но отменять полёт никто не собирался. Боковым зрением я заметил, что Макс пошёл в кабину лётчиков.
Самолёт разгонялся тяжело. Я слышал взрывы, и складывалось впечатление, что взлётную полосу пытались вывести из строя. Бахало вот тут, рядом, так что вибрировал борт. Похоже, цель этих ударов была не сбить наш самолёт, а сорвать старт.
И действительно, взлетать пока не получалось.
— Не хотели нас пускать, — послышался голос вернувшегося Макса. — Только разве ж нас удержишь, да?
Вспышка справа, удар пришёлся по краю полосы. Ил повело, но командир удержал. Хорошая работа.
Я отметил другое: если бы задача была уничтожить нас любой ценой, били бы иначе. Но то ли ещё будет?
Вибрация всё же начала исчезать, и я почувствовал лёгкий крен — мы взлетали.
— Чёрт, давай же! Ну! — выпалил я, когда самолёт тряхнуло.
— Есть отрыв!
— Уходим! Хрен вам!
Мужики тоже выпускали пар. Я поймал на себе взгляд Макса.
— Макс, если что, коды у меня, — шепнул я. — На уничтожение. Но… сам понимаешь, что будет, если… бах.
— Если собьют, коды уже не понадобятся, — покачал он головой. — Топлива под завязку.
— Ух… Макс… пожить ещё хочется.
— А помирать нам рановато, — улыбнулся он.
— Есть у нас ещё дома дела… — закончил фразу Миха.
Я же заметил, как справа появился МиГ-29 сопровождения. Вовремя, потому что где-то снаружи снова грохотало от взрыва.
Высота росла медленно, но я уже ощущал, как закладывает уши.
— С-сук! Только бы выйти из зоны и набрать безопасную высоту, — озвучил Миша общие мысли.
И с этими словами самолёт дёрнуло… нас тотчас разбросало по борту. Удар пришёлся в хвост, откуда послушался свист воздуха через пробоину, вибрация пошла по полу.
— Пробоина! — крикнул Саня, хватаясь за стропу.
Следом стало понятно, что мы снижаемся. Самолёт будто потянуло вниз передней частью. Пахнуло гарью, и Ил взвыл… одновременно начав вибрировать так, что я клацнул зубами. Макс бросился к авиационно-десантному оборудованию и схватил гарнитуру, выходя на связь с экипажем.
— Что там у вас?
Я же мысленно отрезал «лишнее». Под нами были горы. Посадочной площадки нет… и парашютов здесь я тоже не наблюдал.
— Парашютов нет, Максим Саныч! Приказ потому что… груз держим… до конца… Скажи ребятам… — эти слова из динамика я расслышал чётко.
Я посмотрел на ящик. Теперь нам оставалось идти до конца, груз был слишком важен и слишком опасен. Вероятность того, что его хотели оставить здесь, на Балканах, была отнюдь не нулевой.
Но куда больше меня интересовало другое — кто знал точное время взлёта и маршрут?
Шум изменился.
Я сначала подумал на резонанс корпуса при снижении. Но звук теперь шёл не от хвоста и даже не от двигателей. Он шёл… из центра грузовой кабины. Под серым кожухом Дуси проступил свет. Макс тоже смотрел на ящик.
— Твою ж… Макс… ты это видишь? — выдохнул я и перевёл взгляд на Мишу. — Что за на-а?..
Я хотел уточнить, должен ли идти свет от вещи, которую просто перевозят. Особенно если она должна быть выключена. Но Миша смотрел на ящик округлившимися глазами… вот тебе и ответ.
Установка активировалась сама по себе. Это либо аварийная реакция, либо внешнее воздействие. Второй вариант мне нравился меньше. Но в любом из этих вариантов инструкция подразумевала использование кодов…
— Врубаю коды самоликвидации… — крикнул я, отталкиваясь от стены и бросаясь к ящику.
Вот только в следующий миг свет резанул по глазам, заставив меня попятиться. Резануло как от сварки.
И… всё оборвалось.
***
— Тише… тише… тише… — шипел кто-то совсем рядом.
Я слышал слова сквозь мутное сознание, и это шипение возвращало меня к реальности раньше, чем боль. Я приходил в себя медленно, словно всплывал с глубины. Сначала вернулся запах — тяжёлый, затхлый, бетонный. Потом холод. Щека лежала на голом полу, и бетон тянул тепло из кожи.
Я не открывал глаза сразу. Считал, потому что считать проще, чем думать, и это заставляет работать голову.
Раз. Два. Три.
Когда веки всё же поднялись, свет ударил резко и безжалостно. Под потолком висел чёрный купол камеры наблюдения, а рядом — светодиодная лампа, одна из которых была разбита. Осколки рассыпались по полу и холодно блестели. Стены бетонные, но краска свежая, без облупленных пятен и надписей. Решётка сварная какая-то, что ли, аккуратная…
Взгляд замер на бутылке на полу. Пластиковая, с вылизанным дизайном и надписью «Черноголовка. Cola»… Мелькнула мысль о несоответствии, но не успела толком оформиться. Голова болела, как после сильного удара или перегруза, и я осторожно шевельнул плечом, проверяя, слушается ли тело. Какой-то мужик справа вздрогнул так, будто я выстрелил.
— Тише… тише… тише… — снова зашипел он, прижимая подбородок к груди.
