Фонд А. "Баба Люба. Вернуть СССР. Книга 4"

– Любовь Васильевна! – сказал он. – Собирайтесь. Мы срочно переезжаем.

– Куда? Что случилось? – удивилась я.

– Некогда болтать! Собирайте все вещи! – отрывисто велел он.

– Но Анжелика уехала на молодёжный фестиваль.

– Её вещи тоже!

– Но она…

– Её потом туда привезут!

– А я? – пискнула Ксюша.

– Ты тоже собирайся! – раздражённо рявкнул он и захлопнул дверь.

Мы с Ксюшей уставились друг на друга, не понимая, что происходит.

– Я ща! – выпалила она и, не дожидаясь моего разрешения, вылетела из комнаты.

А я, вздохнув, принялась торопливо складывать вещи в сумки. А вещами мы обросли за эти дни, всё в сумки не влезало, я злилась, тихо ругалась под нос, пыталась всё хоть как-то куда-то впихнуть, и тут дверь опять хлопнула и в комнату ворвалась возбуждённая Ксюша:

– Вы представляете! Там что-то сломалось и все дома говном заливает! – выпалила она.

– Ужас, – пробормотала я, хватаясь за сердце.

– А воды в городе теперь вообще нет! – добавила она. – Поэтому мы переезжаем за город, там у них есть ещё один пансионат есть.

Не удержавшись, я хрюкнула: прекрасно – город утопает в дерьме, а воды нет.

В коридоре все суетились, но Арсений Борисович более-менее народ собрал и теперь мы с баулами устремились на выход.

В воздухе отчётливо пахло, причём отнюдь не фиалками.

Стараясь дышать ртом, я тащила кучу сумок, и своих, и Анжеликиных, и тех, что на подарки, и ворчала. Моих сообщников не было видно, и я, пока дошла, вся истосковалась – боялась, что они попались.

Но нет, почти в дверях я столкнулась с Пивоваровым.

– А эти где? – сердито прошипела я, сделав страшные глаза.

– В автобусе уже сидят, – хмыкнул он, скептически рассматривая мою кучу сумок, – у них вещей-то немного. Давайте помогу.

Он протянул руки к чемодану.

– Это от дуста так? – почти беззвучно шепнула я.

– Нет, просто Фёдор Степанович новую методику решил испытать…

Глава 5

– Аллилуия! – заверещала пышнотелая дама в малиновом тюрбане и каком-то совершенно безумном балахоне ярко-оранжевого цвета. Её массивные клипсы задребезжали в такт яростным взмахам рук. – Аллилу-у-у-уия-а-а-а!

Толпа млела в едином экстазе.

Голос пышнотелой, и так на самых высоких октавах, вдруг взлетел на совершенно недосягаемую высоту, почти под купол огромного кафедрального собора. Затем, чуток пометавшись под величественными сводами, со звоном ударился о хрустальную люстру размерами с нехилый такой комбайн, запрыгал промеж великолепных витражей и мелкими хрустальными нотками осыпался на благоговеющих прихожан.

Празднество «Союза истинных христиан» было в самом разгаре.

От такого ультразвука у меня аж сердце ёкнуло. Я попыталась выдохнуть, но получилось так себе, с трудом. А экзальтированная американка, внезапно перейдя в совсем другую, густую и низкую тональность, прогудела ещё пару строчек осанны.

Следом за нею торжественно и благочестиво грянул хор. Да так грянул, что у меня аж пупырышки на руках появились.

– Красотища-а! – восхищённо выдохнула Рыбина, которая сидела рядом со мной. – Какая же красотища! Как же они могут! Не то, что наши...

Я, конечно, сдержалась, хотя очень уж хотелось скептически хмыкнуть. Да, эта женщина пела волшебно, просто божественно. И хор тоже. Но кто сказал, что у нас в стране нет таких (и куда круче) талантов? Просто ситуация, что сейчас сложилась у нас дома, не давала таким вот самородкам возможности проявить себя. И пока эта дама здесь поёт, ловя на себе восторженные взгляды остальных, где-то на базарах Рязани, Костромы и Тамбова наши певцы, скукожившись от пронизывающего ветра, перепродают импортную жвачку и окорочка Буша. Стоят певцы, стоят учёные, стоят врачи, стоят инженеры... И вся страна или униженно перепродаёт импортную жвачку, или же медленно загибается от безденежья и безнадёги, но зато сохранив гордость...

Вот поэтому я сейчас здесь. Чтобы не допустить того, что будет дальше.

– Но красиво же?! – не унималась Рыбина.

– Красиво, – буркнула я.

На середину вышел ведущий в нарядном фраке и, сверкнув белозубой, истинно американской улыбкой, провозгласил хорошо поставленным голосом:

– Дорогие мои! Братья и сёстры! Мы, народ Соединенных Штатов, во времена сгущающихся туч и бушующих бурь, мы остаемся молодой страной! Как сказано в Писании, настало время избавиться от инфантильности. Пришло время вновь подтвердить стойкость нашего духа, сделать выбор в пользу лучшего будущего, привнести в него тот бесценный дар, ту благородную идею, которую мы передавали из поколения в поколение: завет Всевышнего, что все мы равны, все мы свободны и все заслуживаем права на стремление к счастью!

Он сделал паузу и продолжил:

– Дорогие соотечественники и наши гости! Подтверждая величие нашей страны, мы понимаем, что величие не дается даром. Его необходимо добиваться! Мы, американцы, Богом избранный народ, и на нашем пути мы никогда не искали легкого выхода и не довольствовались малым!

Он опять выдержал паузу и все присутствующие бурно зааплодировали.

Я скрипнула зубами.

– Мы остаемся самой процветающей, самой могущественной страной в мире! – улыбка в тридцать два зуба осветила его лукавое лицо. – Так было до сих пор. И так должно быть в нынешнем поколении американцев. И так будет впредь! Во всём мире! Аминь!

Овации разразились вновь, люди, радовались, хлопали.

И тут, посреди всеобщего ликования, на середину собора вдруг вышел… Фёдор Степанович Кущ, наш учитель физики.

По-моему, я ахнула. Кто-то рядом со мной ахнул тоже. Я оглянулась – Белоконь смотрела изумлёнными вытаращенными глазами.

Он остановился ровно на том же месте, где пела экзальтированная американка, взглянул на разнаряженную толпу таким взглядом, как смотрит строгий учитель на хулиганящих несмышлёных школьников. Дождался, пока овации и шум стихнут.

И в воцарившейся мертвенной недоумевающей тишине внезапно медленно и звучно запел красивым густым голосом песню рабочей артели.

Слова «Дубинушки» зазвучали под сводами собора словно удар электрошокера.

Словно эффект струи дихлофоса для полчищ тараканов.

Я до сих пор не понимаю, как эти несколько строк, таких простых, таких незамысловатых строк, почему они всегда вызывали такую тревогу у угнетателей рабочего класса.

Собравшаяся в зале толпа слов «Дубинушки» не понимала. Русский, кроме переводчика, здесь не знали. Но интуитивно они ощущали, что здесь и сейчас что-то происходит. И все замерли. Дисциплинированно слушали. Словно бандерлоги перед мудрым Каа.

Огромная толпа замерла и внимала.

Припев со словами «эх, дубинушка ухнем!» наши пели уже втроём, плечом к плечу – на середину вышли и присоединились Комиссаров и Пивоваров.

А когда грянули строчки «но настанет пора, и проснется народ, разогнет он могучую спину…» пели уже все: и Рыбина, и Белоконь, и Сиюткина, и Зыкова, и наша переводчица Валентина Викторовна Кирьянова. Я оглянулась: пел Арсений Борисович, пела чета пожилых супругов, и брюнет с длинным носом, и вечно задирающие носы дамочки, и даже чета Ляховых пела.

И даже я...

А в пансионате, где мы теперь проживали, разразился грандиозный, можно сказать даже эпический, скандал.

Когда после нашего триумфа мы вернулись за город, где теперь проживали в связи со взрывом коллектора и отсутствием воды в городе, Аврора Илларионовна негодующе нам заявила:

– Ваша самодеятельность возмутительна! – и посмотрела сперва на зятя, а затем на Арсения Борисовича.

– Почему это? – моментально влезла Белоконь, и я вздохнула.

Ну вот почему она не могла промолчать? Бабулька бы поголосила и умолкла. А теперь придётся весь вечер отбиваться.

– Вас пустили на мероприятие такого уровня! Такие люди там собрались! Высшее общество! Элита! А вы себя как показали?! Дикари! Опозорили всю нашу делегацию! Что они теперь о нас подумают?!

– Почему это опозорили?! – поддержала Белокониху Рыбина.

Хоть она и была её извечной противницей, но тут вдруг поддержала.

– А потому что частушки свои распевайте в сельском клубе! А не на собрании культурных людей в такой стране! – заверещала Аврора Илларионовна.

– Уважаемая Аврора Илларионовна, – примирительно сказал Кущ, – «Дубинушка» – это русская народная песня, которая является нашей классикой…

– Замолчите! – взвизгнула та. – С вами будут соответствующие структуры разбираться, когда мы вернёмся домой! Позор! Скотство!

– Ну знаете! – вспыхнул Кущ. – Попрошу со мной таким тоном не разговаривать…

– Мама! – попыталась достучаться до её разума Лариса Сергеевна, её дочь.

Но всё было тщетно.

– Арсений Борисович! Почему вы молчите?! – решила втянуть старейшину в скандал Аврора Илларионовна. – Вы должны дать оценку этой вопиющей ситуации! Набрали в поездку кого попало. Вот вам и результат!

– Аврора Илларионовна! – не выдержала я. – Финансирование на эту поездку, вообще-то, выделили именно нам! Именно нашей делегации. Делегации из Калинова. Так что это вы, так сказать, воспользовались своим положением областной структуры и «присоединились» к нам…

– А вы вообще молчите! – пронзительно заверещала она. – Ваша роль здесь вообще не понятна! К «Союзу истинных христиан» вы отношения не имеете! Я прекрасно вижу, что на утренние молитвы вы не ходите! И на вечерних были всего один раз! Как вы сюда попали?! Ещё и дочку свою взяли!

– Вообще-то именно за мероприятия, которые проводила Любовь Васильевна, нам и оплатили поездку сюда. И вам, кстати, тоже, – попытался разрулить конфликт Пивоваров, но только подкинул дровишек в костёр её ярости. – Так что можете поблагодарить Любовь Васильевну.

И понеслось.

Вот не надо было ему это говорить.

– Роман! Скажи хоть что-то! – завизжала она. – Ты же видишь, что происходит! Мало того, что они опозорили нас перед людьми. Так ещё напали на меня! Деньгами уже упрекают! Да вы все должны быть нам благодарны, что Арсений Борисович проявил великодушие и пустил вас сюда! Хотя очень зря!

– Попрошу умерить свой тон, – процедил Ляхов, неприязненно глядя на меня.

– То есть вашей родственнице называть нас скотами можно, а Любовь Васильевне «умерить тон»? Так, по-вашему? Что-то много вы себе позволяете, товарищ, – отрезал Пивоваров.

– А вы кто такой, чтобы мне замечания делать? – вскинулся Ляхов.

– А вы кто такой? – зло усмехнулся юрист.

– Пётр Кузьмич, не обращайте внимания, – сказала я, – Роман Александрович мнит себя хозяином области, а нас считает своими крепостными. Поэтому и ведёт себя соответствующе.

Комиссаров громко заржал.

– Хамьё! – презрительно сообщила ему Аврора Илларионовна.

Скандал продолжал набирать обороты.

Благообразный не выдержал и решил вмешаться:

– Товарищи! – строго сказал он. – Давайте прекратим разборки. Я требую, чтобы вы сейчас разошлись по своим комнатам. С каждым из вас будет проведена беседа. И я считаю, что вы должны извиниться друг перед другом. Бог всё видит. Не копите грехи. В Писании сказано…

Он затянул нудную проповедь монотонным голосом, минут на двадцать.

Слушать её после нашего триумфа в соборе было откровенно скучно. Однако главную функцию Арсений Борисович выполнил – потушил пожар конфликта.

Поэтому, когда он договорил, все уже малость пришли в себя. Во всяком случае больше никто никому ничего не говорил. Так, бросали друг на друга язвительные и недоброжелательные взгляды и всё.

После проповеди-выговора нас отправили по своим комнатам.

В этом пансионате мы проживали с большим комфортом, чем в городе. Здесь была мебель классом повыше и кормили получше.

Кстати, с талонами пришлось обломаться – здесь, кроме нашей столовой, других точек общепита не было, поэтому вопрос с наличкой долларами завис.

Но Рыбина обещала разобраться.

И я верила, что у неё всё получится.

Невзирая на склоки Авроры Илларионовны, на высокомерную спесь её высокопоставленного зятя, на боль в натёртой ноге, настроение у меня всё равно было замечательное. Первый этап, не такой уж большой, но при этом такой важный, был выполнен. «Зелёная» бомба замедленного действия заложена.

Да, она маленькая, да, не быстро это будет, не завтра. Но уже через пару лет проблемы у них начнутся. А ещё через пару лет жахнет их прям хорошо.