— Ну вот, — ехидно промурлыкал Лука, — и весь роман. Даже на чай не оставил, не говоря уж о каких-то более существенных поступках. Хорошо, хоть еду не заказал! А ты-то, я смотрю, уже размечталась о молодом офицере, поцелуях под луной и прочей любовной дряни, от которой у меня зубы сводит. Согласен, экземпляр великолепный, но только обертка. Если у тебя есть желание любить красивую пустоту, дерзай, но ты представлялась мне натурой полной, и даже богатой внутренне…
— Да ничего я не размечталась! — я фыркнула. — И вообще, тебе бы только о еде думать.
— А что тут думать, — ответил Лука, и я заметила, как по моей тарелке с только что принесенным официантом бифштексом скользнула вилка. Кусочек мяса исчез.
Я перехватила вилку и поковыряла ею в тарелке, стараясь придать более-менее приличный вид процессу исчезновения мяса.
— Теперь еду тебе будем брать на вынос.
— Фу! — Лука скривился. — Есть на ходу, как какой-то лавочник. Что за пошлость? Ресторация — это особое место. Здесь и аппетит иной, и вкус острее.
— Твой аппетит всегда прекрасный, — напомнила я, — ты и на помойке лакомиться готов, если допрежь этого недельку поголодаешь.
— Недельку голода, Анна, ты забываешь, что для меня это вечность, — обиженно протянул бес, проглатывая остатки огромного куска. — Но не будем отвлекаться, твоя старушка ждёт.
Я взяла экипаж и назвала адрес, указанный Панфиловым. Поездка заняла чуть больше часа, но в карете мы хотя бы могли говорить без опасения быть подслушанными. Лука, не уставая, пересказывал эпизоды своей вечной жизни, то и дело сбиваясь на рассказы о каких-то диковинных яствах, которые ему доводилось пробовать. — А ещё, Анна, вы только представьте, однажды в Вавилоне... — начал он, но я его перебила.
— Лука, сосредоточься. Мне нужна твоя помощь. Как ты чувствуешь след беса?
— След беса, Анна, это не след лошади, — насмешливо протянул он. — Его не видно на росе и не почувствовать ноздрями. Но я чувствую все же. Это стоить, конечно же усилий, и, разумеется, потребует компенсации…
Я мысленно пожалела о вопросе, но боялась озвучить тайну о своем страхе, что когда-то, как в случае с ним в первый раз, просто не почувствую опасность заранее, и пообещала ему ещё один бифштекс.
Наконец, экипаж остановился у добротного дома, окруженного кованой оградой. Адрес соответствовал. Дом выглядел респектабельно, даже роскошно. Я вышла из кареты, осматриваясь. Во дворе цвели поздние осенние астры, а на окнах виднелись кружевные занавески, сквозь которые пробивался свет уютного внутреннего убранства. Нас встретила пожилая служанка в накрахмаленном чепце. Я представилась:
— Анна Добро… Доброходова, из Общества защиты брошенных детей.
— Проходите, барышня, — служанка провела нас в гостиную. Гостиная поразила меня. Это был не дом сумасшедшей старухи, одержимой демонами.
Это была обитель образцовой русской интеллигенции прошлого века. Тяжелые портьеры, натертый до блеска паркет, фортепиано в углу, на стенах — в золоченых рамах фотокарточки: румяные карапузы с бантиками, юные барышни с мечтательно приподнятыми бровями, бравые офицеры с Георгиевскими крестами.
Целая галерея счастливой семьи, казалось бы. И посреди всего этого великолепия, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела она. Вдова генерала. Аккуратная седая причёска, тонкие пальцы с обручальным кольцом, лежащие на книге в кожаном переплете. Она была одета в строгое, но изящное платье из темного бархата, а на ее груди лежала камея.
— Не откажетесь ли вы от чаю, милая барышня? — она улыбнулась. Её улыбка была ледяной, но совершенной. — Дорога, должно быть, утомила вас.
Я согласилась, чувствуя, как вдруг накатывает странная усталость. Служанка принесла чай в тончайшей фарфоровой чашке. От чая исходил тонкий, непривычный аромат. Я сделала глоток, затем ещё один. Тепло растеклось по телу, и я почувствовала, как мышцы расслабляются.
— Я слушаю вас, сударыня, — видимо, дав мне время, чтобы согреться напитком, начала она, а её голос был не по-старчески тверд, без малейшей дрожи. — Какое дело могло привести Общество защиты детей в мой скромный дом?
Я начала свою заготовленную речь про беспризорных сирот, про то, как важно им обрести семью, про то, какие благородные люди посвящают себя этому делу. Вдова генерала слушала меня внимательно, не перебивая, только едва заметно кивая головой. Но я не видела в её глазах ни капли сочувствия, ни тени эмпатии.
Она была словно статуя – красивая, безупречная, но равнодушная. Её взгляд скользил по мне, оценивая, словно я была предметом антиквариата, а не человеком.
— Ваша речь весьма трогательна, сударыня, — наконец произнесла она. — Но, боюсь, я ничем не могу помочь вашему Обществу. Да и слышу о нем впервые. Мои собственные дети и внуки вполне благополучны, и я не вижу причин тревожиться о чужих.
Я почувствовала, как между словами Луки в моей голове промелькнуло: «Анна, она лжёт. В этом доме что-то не так». Но я не успела отреагировать.
Голова начинала кружиться, как после долгой поездке на карусели. Образы в гостиной расплылись. Фотографии на стенах, казалось, зашевелились, ухмыляющиеся лица детей выглядели вдруг зловеще.
«Чай...» — последняя мысль успела промелькнуть в голове, прежде чем реальность посыпалась на кусочки. Я почувствовала, как тяжёлая, как чужая, рука тянется к моей руке, а потом — темнота. И в этой темноте я слышала только настойчивый, отчаянный голос Луки, который кричал, пробиваясь сквозь пелену надвигающейся беспамятства:
— Анна! Не смей! Не смей сдаваться! Ты не слаба! Слушай меня и не теряйся в темноте. Последнее, что я помнила, это слова Луки и ощущение падения, долгого, бездонного падения в бездну, где не было ни света, ни звуков.
Я пришла в себя от глухого, ноющего ощущения в запястьях и лодыжках. Открыв глаза, я увидела абсолютную темноту. Пахло деревом, пылью и чем-то затхлым. Сырость, холод. Я попыталась пошевелиться, но грубые веревки больно впились в кожу.
И только полностью придя в сознание, услышала над собой мелодичное, но жуткое насвистывание, словно кто-то играл на флейте мелодию, от которой по коже бежал мороз.
— Лука? — мой голос прозвучал едва слышно, осипшим шепотом. — Заткнись! — рявкнула я. Свист оборвался. Тишина была еще более зловещей. — Где мы? Что произошло? — я попыталась напрячь память, но воспоминания возвращались обрывками: вдова генерала, чай, Лука, его слова...
— Бабка. Одурманила тебя своим чаем. — Голос Луки был непривычно серьёзен, в нем не было ни капли привычного ехидства. — Ты отключилась. Затем она... связала тебя и запихнула сюда.
— Сюда? Куда это?
— Шкаф. Большой, деревянный шкаф. — В его голосе зазвучала нотка омерзения. — И, судя по запахам, мы здесь не первые. Очень много энергии страха. Она словно въелась в эти доски.
Я попыталась вдохнуть поглубже, но поймала только нотки той самой вони. И почему я ее не услышала по приходу сюда?
— Я... я хочу в туалет, — пробормотала я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— О, а вот это уже вопрос деликатный, — в голосе Луки снова зазвенело его обычное ехидство. — Могу выйти. Если тебе, конечно, не стыдно.
— Не смей теряться ни на секунду! — я резко дернулась, но веревки не поддались. — Под себя я ходить не собираюсь!
— Ну, тогда терпи, моя принцесса. Потому что отсюда мы скоро не выберемся. По крайней мере, сегодня. — Он вздохнул, и это был самый человеческий вздох, который я когда-либо слышала от него. — Эта бабка... не так проста. И бес у неё... сильный. Вернее, не у нее, а она! Она сама – бес. Мы бы всё равно не справились… Без узды…
Последнее он произнес так тихо, почти шепотом, что я едва его расслышала. Но оно зацепило меня.
— Какой ещё узды? — переспросила я. Лука молчал. Долго. Казалось, прошла целая вечность. Я чувствовала, как внутри него что-то происходит, словно он взвешивал слова, обдумывал, стоит ли говорить.
А я просто ждала. В темноте, связанная, я ждала его ответа, потому что понимала: от него зависит очень многое. Возможно, всё.
Глава 12
Темнота внутри шкафа была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Прошло, наверное, минут пятнадцать. Я считала удары собственного сердца, пытаясь подавить нарастающую панику. Мочевой пузырь мой - хорошо тренированная мышца, потому что работу свою я любила, и терять время на его прихоти не могла.
— Лука, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты собираешься что-то делать или мы будем ждать, пока я окончательно превращусь в предмет мебели?
Бес молчал. Это было на него не похоже. Обычно он затыкался только в двух случаях: когда набивал утробу или когда замышлял очередную пакость. Но сейчас тишина была иной — тяжелой, раздумчивой. Я чувствовала его присутствие где-то на периферии сознания, он словно свернулся клубком, переваривая ситуацию.
Когда моё терпение уже готово было лопнуть, и я открыла рот, чтобы выдать всё, что думаю о его полезности, он подал голос. И этот голос заставил меня похолодеть. В нём не было привычного ёрничанья и сарказма. Он звучал сухо, низко и пугающе серьезно.
— Анна, — произнес он, и я поняла, что сейчас случится разговор, который бывает раз в жизни. — Давай заключим сделку. Я, хоть и считаюсь личным бесом твоей семьи, знаю о Лиходеевых гораздо больше, чем все вы, вместе взятые, за последние три поколения.
Я замерла. Внутри всё напряглось.
— Что за сделка? — спросила я, стараясь подражать его ледяному тону.
— Я готов рассказать тебе об одной семейной реликвии. Старая штука, её давно спрятали, потому что некому было пользоваться. Дар у семьи уж больно истончился. Она называется «Узда Асмодея». С ней ты сможешь ловить бесов покрупнее этой вдовушки. Эта старушенция… она не просто одержима, Анна. То, что она из себя представляет, на порядок выше меня по иерархии. Если бы у тебя была Узда, ты бы учуяла её еще на пороге, и не пила бы этот чертов чай.
Волна гнева захлестнула меня. «Ах ты дрянь такая!» — едва не закричала я, но вовремя прикусила язык, вспомнив, где нахожусь.
— То есть ты знал? Ты знал, что это за вещь, знал, как она работает, и молчал? Мы сидим в этом вонючем шкафу только потому, что ты решил поиграть в тайны? Да я бы тебя… если бы я могла до тебя дотянуться, я бы тебя по молекулам разобрала! —Я дернулась, веревки больно впились в запястья. Но потом холодный рассудок взял верх. Это я оказалась в таком положении. Это я доверилась внешнему благополучию генеральской вдовы. — Не забывай, — прошипела я, — что, если мы не выберемся, ты просидишь остатки веков в этом шкафу. Твоя энергия иссякнет без подпитки. А когда на этом месте возведут каменные стены — а их возведут, вот тебе крест, Петербург перестраивается каждое десятилетие — ты окажешься вмурован в них заживо. Будешь вечным пленником фундамента. Тебе это нравится? И еще… в самом начале нашего с тобой знакомства ты обещал мне артефакт! — вспомнила вдруг я наш уговор у стен дома, где жили мои предки.
Лука помолчал, я прямо чувствовала, как он взвешивает мои слова на своих невидимых весах.
— Я подумаю над твоим предложением про фундамент, — наконец ответил он, и в его голос вернулась крохотная толика привычного сарказма. — Но не забывай, дорогая, что наш доблестный Панфилов ждет тебя. Если ты не вернешься к вечеру, он поднимет на ноги всё управление. И он придет сюда. Только вот беда — он не сам пойдет по квартирам. Он отправит кого-то вроде этой… как её… Бесовой. Если она обнаружит меня в этом шкафу, — продолжал Лука, — она не станет разбираться, чьих я буду, чей род охраняю и какие у нас с тобой высокие отношения. Она отправит меня на тот свет по прописке в ту же секунду. И сделает это очень болезненно. Так что я спокоен только потому, что знаю точно – сюда придут. Но сделка… сделка — это другое.
Я поняла, что он прав. Он не боится шкафа, он боится моих «коллег» из надзора. Но его сделка – отдельная тема, на которую он готов говорить только сейчас. Я, конечно, могла поставить условие: тайна про артефакт, или его жизнь, но сейчас сама была заинтересована в целости и сохранности этого беса. И уверена, он это тоже понимал.
— Хорошо, — выдохнула я. — Как только я услышу голоса помощи, как только пойму, что мы спасены, я позволю тебе удалиться на десять километров. Гуляй, дыши, ешь что хочешь, я не буду тебя призывать. Но сначала — Узда.
— Нет, Анна, — отрезал он. — Сделка совершается сейчас. И свою часть ты выполнишь сразу, здесь, в этой темноте.
— И что ты хочешь взамен за информацию об артефакте? Золото? Душу? — я горько усмехнулась.
— Мне не нужны твои побрякушки и твоя душа, которая и так наполовину принадлежит не тебе, — Лука сделал паузу. — Я хочу знать твою историю. Всю. Кто ты на самом деле? И какое отношение ты имеешь к роду Лиходеевых? Я чувствую, что ты… другая. Ты пахнешь не так, как те, кто был до тебя. В тебе есть стержень, который не выковать в этой реальности. Да и нет у этой семьи незаконнорожденных! Расскажи мне, откуда ты пришла, Анюта.
Сердце пропустило удар. Он знал. Или догадывался. Рассказать правду о будущем, о моей службе, о том, как я оказалась здесь? Это было запрещено всеми мыслимыми законами. Но «Узда Асмодея»… инструмент, позволяющий работать в одиночку, не оглядываясь на Панфилова и не боясь таких вот «вдовушек»… Это было слишком заманчиво.
— Узда позволит мне… подчинять их? — спросила я, надеясь выиграть время.
— Она позволит тебе их видеть, ловить и удерживать. Это как поводок для таких, как я, только гораздо жестче. С ней ты станешь истинной хозяйкой положения. Но цена — твоя искренность. Здесь нет никого, кроме нас. Шкаф надежно хранит секреты. Рассказывай. Кто ты?
Я закрыла глаза, вдыхая пыльный воздух. Интересно, сколько сейчас времени? Глеб Иванович наверняка уже посматривает на часы.
— Ладно, — прошептала я. — Слушай. Но если ты хоть слово… Приказываю ни слова не говорить другим о том, что услышишь сейчас, — вспомнив, что власть у меня какая-никакая перед ним имеется, с пафосов сказала я.
— Клянусь пеплом своих предков, Анна. Рассказывай. Да и кому? Кроме тебя, меня, считай, никто не видит и не слышит!
И я начала…
Рассказ о двадцать первом веке Лука слушал, боясь вдохнуть.
— Выросла я, Лукаша, можно сказать, у Христа за пазухой. Мать моя – певичка, не добившаяся практически ничего, удачно вышла замуж за Льва Бравицкого – моего, значит, папеньку. А папенька мой – знаменитый патологоанатом всея Москвы.
— Значит, ты людишек потрошила?
— Исключительно благодаря его настойчивости и умению убеждать. Чаще всего, с помощью угрозы. Так и стала в свои двадцать один его помощницей, а потом, как закончила университет, заняла его место. Но моя бабушка – мама отца, тоже была слегка помешанной и чудила, как могла.
— Роспись стен фекалиями? — хохотнул время от времени позволяющий себе шуточки ниже пояса, бес.
— Поговори мне тут, беженец из ада, поговори. Глазом моргнуть не успеешь, окажешься в отделении обслуживания котлов с горящим маслом. — Ответила я спокойно. Как бы сейчас хотелось вынуть из сумки фляжку с коньяком и сделать большой глоток. — Бабка считала себя наследницей знатного рода, и скупала всю мало-мало принадлежащую девятнадцатому веку фарфоровую посуду, скатерти, столовое серебро. Говорила она со мной исключительно о высоком…
— Так вот откуда твое умение изъясняться витиевато? В первое время думал, что ты графинька, не меньше.
— Да, и мне жизнь с ней представлялась игрой, в которой можно было не разговаривать, как с отцом, о внутренностях очередного жмурика, а погрузиться во времена балов, полупрозрачной посуды и бесед высоким штилем.
— А силы эти свои… ну, умение бесов чуять?
— Думала, что после прохождения через время, а сейчас понимаю, что и раньше чувствовала бесовское вмешательство: то привезут бабульку, а при ней внучек, такой, знаешь, ангелоподобный, хоть картины пиши, а рядом с ним стоять тошно – мертвечиной несёт, как от тебя вот сейчас…
— Ну, не преувеличивай, дорогая… я, знаешь ли, моюсь по три раза на дню, а то, что пованивает, это моя аура…
— Ты послушать историю хотел, или таким вот образом перейти, как обычно, на обсуждение твоей «скромной» персоны?
— И обаятельной…
— Чего-о?
— Ну, моей скромной и обаятельной персоны, — бес не шутил, когда говорил себе комплименты, поскольку, именно таким он себя и считал. Но мое настроение портить не хотел – знал, чем ему это грозит, — Продолжай, госпожа, продолжай…
— Ух, змеюка ты, Лука!. И как только в тебе уживается нарциссизм и подхалимаж? Страдаешь, наверное, адски… Ну, значит, несёт от этих, одержимых, хуже, чем из уличного сортира на автостанции. Бесов-то я тогда не видела. Вот умение видеть, при переходе, наверное, уже приобрела.
— А переход? Как ты его нашла? Ну, не знал бы тебя, не поверил бы ни за что: машины в небе, телеграф без столбов, мясо из бобов…
— Надоело всё, Лука, горше редьки надоело. И работа нелюбимая, и отец, к этому времени ставший совершенным деспотом. Старым, поскольку женился на матери, и меня родили уже за пятьдесят годков, злым, привередливым и словоохочим на унижения в мою сторону.
— Унижения? – Лука сощурил левый глаз.
— Ага, любимая его фраза: «Никогда ты не добьешься моих высот, лентяйка, никогда!». Матушка моя оказалась не больно сердобольной, и как только я поступила в университет, уехала в Италию, ибо жить с ним стало невозможно – ненавидел всех: от воробьев, засравших подоконник до квартиросъемщиков в соседнем подъезде.
— Значит, ты решила просто поехать куда глаза глядят? – бес переспрашивал это уже третий раз, поскольку до этого момента я уже доходила, но детали, интересующие его, не позволяли продолжить рассказ.
— Нашла в почтовом ящике рекламный буклет, и поняла, что должна ехать. Никогда не знала раньше такого чувства тоски и какой-то… — я замолчала, вспоминая ту пустоту внутри, обретшую в тот самый момент границы внутри моей души. — Какое-то ощущение необходимости, понимаешь? — я глянула на Луку.
В темноте вдруг я увидела очертания его лица. Не знаю, или глаза привыкли, или он умел вот так вот показаться хозяйке даже в полном мраке.
Тот пристально рассматривал мое лицо, и его кошачьи глаза, желтизной своей, будто пытались проникнуть в мой разум. Я моргнула, и собеседник отвел взгляд.
Глава 13
На какое-то время я зажмурилась, чтобы снова посмотреть на Луку, и понять – увижу ли его опять вот так – как в прибор ночного видения. Открыла глаза. Бес сидел передо мной в прежней позе – сложив ноги под собой. Руки его упирались в колени. Он молча наблюдал за мной.
— И? Петроглифы, говоришь? Что-то я о них знаю, Анна Львовна, но не помню, что именно, — бес даже глаза прикрыл, будто пытаясь считать информацию откуда-то с изнанки черепа.
— Да, поехала в Карелию, на Онежское озеро. С первым попавшимся туроператором. А когда на месте оказалась, почувствовала внутри тишину. Впервые, Лука! Впервые сама с собой в мыслях не спорила, ничего не обсуждала. Пустота и тишина… и сосны шумят как-то…как-то особенно мирно, что ли… А когда к камню прикоснулась, лечь на него захотелось.
— Легла? – бес аж шепотом заговорил.
— Присела на землю, а к нему спиной прижалась. И заснула, кажется. А проснулась – вокруг ночь и тишина. Филин только один ухает…
